Картужанский выбежал из зала заседаний, схватил меня за руку и со словами «пойдемте» потащил меня за собой, начав тотчас же еще раз излагать обстоятельства дела, которые в его конструкции обеспечивали победу, не будь московской квартиры. В это время я увидел стоящую в коридоре мою бывшую сокурсницу и, извинившись, отошел к ней. Минут через 15 вернулся запыхавшийся Картужанский и зло воскликнул:
– Я продолжаю излагать Вам мои соображения по делу, а Вы уже давно от меня ушли. Пойдемте!
Дело для меня утратило интерес. Но я пошел, чтобы дать собеседнику возможность выговориться и прийти в себя.
35. Внезапно скончался профессор Иннокентий Яковкин, и мне поручили продолжить чтение курса римского права. Этот курс в советское время долго не читался. Говорили, зачем советскому праву право рабовладельческого общества. Но даже задававшие этот вопрос прекрасно знали зачем. Римское право было настолько развитым и в такой мере приспособленным к гражданскому обороту, что страны Западной Европы в XX веке не могли построить свое законодательство без римского права. Да и высокая юридическая культура предполагает глубокое изучение римских правовых источников. Поэтому я с большим энтузиазмом взялся за порученное мне дело. Но в то же время я всегда помнил, что римское право находится на подозрении и никогда не терял бдительности при его преподавании.
Однажды, придя на лекцию, я очень увлекся и с трудом заметил, что на последних рядах группа студентов чем-то отвлечена. Подойдя поближе, увидел одного студента, лежащего на спине, и 5–6 студентов, копошившихся около него. «Ну, думаю, право! На лекции по римскому праву человек потерял сознание. Ясно почему: это рабовладельческое право, если оно классово не препарировано, только и способно задурманить советского студента». «А кто его читал? А… ну теперь ясно. Долой таких лекторов, от преподавания которых студенты падают в обморок».
Все эти мысли пронеслись у меня в голове за мгновения, необходимые, чтобы дойти от кафедры до лежавшего студента. Подойдя и наклонившись к нему, я почувствовал разящий водочный дух. На сердце сразу стало спокойнее. Римское право тут было ни при чем. Все дело в водке. А водка не вызовет политического азарта. Все-таки ее нельзя отнести к методам духовного воздействия.
36. Как уже отмечалось, у науки были свои внутренние и внешние раздражители. Внутренние определялись конкурентной борьбой, а иногда и просто ненавистью, если конкуренция оказывалась непосильной. Внешние раздражители исходили от регулирующих органов и зачастую использовались носителями внутренних раздражителей. Да иначе, собственно, и быть не могло. Одной только нелюбовью к противнику ничего не добьешься. Нужно опереться на такой общепринятый фактор, который позволит вызвать всеобщее недружелюбие к противнику.
Вот пример. Противником Семена Равина становился всякий, кто преграждал ему путь к заветной мечте – стать заведующим кафедрой государственного права. Обычным путем – защитой докторской диссертации, получением профессорского звания Равин двигаться не мог: силенок не хватало. Поэтому строился другой расчет скомпрометировать действующего заведующего, и тогда, возможно, жребий преемника падет на него. А тут в 1946 году представился неожиданный случай. После инфаркта Яков Магазинер, заведовавший тогда кафедрой государственного права, отправился на Рижское взморье, хотя учебный год уже начался.
На время его отсутствия и.о. был назначен Равин. Еще одна ступенька – избавиться от и.о. – казалась вот-вот доступной. Но как ее достичь? Нельзя же сослаться на бывшее заболевание заведующего кафедрой как на основание для его замены. Однако здесь подоспел другой случай. Зав. кафедрой был обязан отчитаться об идеологическом состоянии кафедры. И тут уже Равин решил пойти в бой. В своем выступлении он заявил, что как-то в дискуссии о государственном строительстве Магазинер высказался за переход от однопартийного к многопартийному государству. Чтобы оцепить силу удара, под угрозу которого Магазинер был поставлен этим заявлением, нужно напомнить, что после разгрома левых эсеров в 1918 году однопартийность была провозглашена краеугольным камнем советского государственного строительства. Отсюда следовало, что каждый, думавший иначе, был явный или скрытый противник новой государственной системы, контрреволюционер, каких ставили к стенке.
Расчет, казалось бы, был построен настолько метко, что всякая возможность промаха исключалась. Но дальше произошло нечто неожиданное. Нигде этот вопрос больше не обсуждался, а Равин больше никогда не апеллировал к своему заявлению. Вероятно, среди его единомышленников нашелся, наконец, умный человек, который сказал ему:
– Брось, от твоих утверждений пахнет клеветой. Кто поверит, что через полвека после разгрома эсеров объявится профессор, выступивший в их защиту?
