Несмотря на это, и в Москве бывали срывы. На юридическом факультете МГУ профессор Серебровский, получив слово, начал говорить о том, что и он согрешил, ссылаясь на обильную западную литературу, вместо того, чтобы акцентировать внимание на советских достижениях.
Председатель перебил его:
– Хватит говорить о себе. Говорите о мадам Флейшиц (при употреблении общего обращения «товарищ» Флейшиц, уже заранее величается «мадам»).
Серебровский был мягкий, но порядочный человек. На реплику председателя он откликнулся так:
– Я говорю о себе потому, что допускал аналогичные ошибки. А без их признания как-то неудобно заносить руку на другого.
В Юридическом институте Москвы директор Бутов, вообще не смысливший в праве, обвинил профессора Гурвича в том, что преподавая государственное право, он не знает истории советской Конституции. Но Бутов не был осведомлен о роли Гурвича в создании первой Конституции РСФСР и тем самым открыл перед ним возможность применить всю силу своего остроумия против самого Бутова.
Было еще несколько конфликтных ситуаций, способы устранения которых не вызывали сомнения в том, что:
А. Космополитизм – это чисто еврейское явление, а посему:
Б. Обвиняемым должен быть еврей и никто другой.
Любые отступления от этих установок пресекались. Успешно или безуспешно – это другой вопрос. Но само поведение председателя не оставляло сомнений в существе космополитизма, как его понимала партия, бросившая клич: «Долой космополитизм и космополитов!»
Студенты, подчас удивленно, а подчас и язвительно, спрашивали: «Что такое космополитизм, и кто такие космополиты?»
Первый вопрос находил откровенное объяснение в печати: «Космополитизм – это антипатриотизм». Второй вопрос объяснялся менее откровенно: «Космополиты – это носители космополитизма, люди без родства и племени». Впрочем, списки лиц, уволенных из вузов и других идеологических учреждений за космополитизм, не оставляли сомнений в том, что космополиты – это евреи. И это же касается призыва не смешивать борьбу с космополитизмом и антисемитизмом, в котором ровно столько же смысла, что и в призыве не смешивать буржуазный объективизм с научной объективностью.
40. В Ленинграде происходило все наоборот и отличалось от Москвы как фарс от трагедии. Достаточно сказать, что здесь объектами борьбы были объявлены не только Райхер, но и Венедиктов. А главными противниками космополитизма провозглашались Раппопорт и Дембо. Как говорится, все не так, и поэтому дискуссия о космополитизме заранее была обречена на провал.
В один из зимних четвергов состоялось посвященное этому вопросу первое заседание ученого совета юридического факультета. На заседании присутствовал Жигач, начальник главка Министерства высшего образования. Венедиктов, как декан факультета, прочел доклад с критикой космополитизма как явления, не приводя ни одного примера и не назвав ни одной фамилии. После этого доклада тщетными были попытки председателя вызвать прения. Единственным откликом на все усилия явился медленный переход одного молодого доцента с задних рядов к столу президиума, достигнув которого, он медленно налил стакан воды, выпил и ушел обратно.
Тогда с речью выступил Жигач: «Если у Вас есть космополиты, – сказал он, – говорите о них во весь голос, а если нет, то незачем и заседание созывать».
Ученый совет решил прервать свою работу до следующего четверга. Коммунистам было предложено остаться. Парторг Мироненко распределила между ними имена еврейских авторов и предложила приготовить критику на них к следующему четвергу. Книги Венедиктова и Райхера были поручены Дембо и Раппопорту по их просьбе. Но в день продолжения работы ученого совета произошло непредвиденное событие: в газетах появилось постановление о присуждении Сталинских премий. Первая премия по юридическим наукам была присуждена Венедиктову.
Поэтому вместо критики космополитизма заседание ученого совета было посвящено чествованию Венедиктова. На этом юристы Ленинграда покончили с космополитизмом и больше к нему не возвращались. Немного позже разгромили Раппопорта, вопреки его ожиданиям и вне связи с космополитизмом.
41. Борьба с космополитизмом сочеталась с отчаянными усилиями утвердить русский приоритет во всех областях творчества. При помощи различных уловок доказывалось, что не на Западе, а в России были сделаны приписываемые западным ученым научные открытия. Плагиат иностранцев разоблачали от изобретения парового котла до теории относительности, которую, якобы, разработал не Эйнштейн, а русский самородок Однокамушкин. Появились и другие анекдоты, вроде якобы опубликованной книги под названием: «Россия – Родина слонов».
