По этой или другой причине, но боевой конь, закусивший удила, понял, что это была ошибка. Но ошибка не одинарная, а двойная. Может быть, убрать Магазинера таким путем и удалось бы. Но какие шансы на его замещение были у Равина? Как показало будущее – никаких. На смену ушедшему Магазинеру на его должность пришел декан факультета Игнатов, ни уха ни рыла не знавший в деле, которое было ему поручено. Но в одном смысле его назначение имело положительный эффект. Равин больше не вел борьбы с зав. кафедрой. Он встал на гораздо более тернистый путь научного остепенения.
37. Среди многообразных требований, предъявляемых к ученым, постоянный характер носило требование методологической чистоты. Что это такое? Применение к предмету исследования марксистско-ленинского метода: четырех законов диалектики и трех черт философского материализма.
Если бы этим требование методологической чистоты исчерпывалось, оно потеряло бы свою опасность; его придерживались все или почти все. Но беда была в том, что это требование не имело границ, и никто никогда не знал, где кончаются методологические ошибки, и где начинаются просто ошибки. Критик мог бы сказать, что рассмотрение в одном параграфе буржуазных и советских теорий – методическая ошибка, которая перерастает в ошибку методологическую, превращаясь в концепцию единого потока (советские теории, полиграфически объединенные с буржуазными, образуют единый с ними поток классовообезличенного мышления).
Выходит, что если бы наборщик ошибся и, вопреки рукописи, разделил бы один параграф на два, методологическая ошибка исчезла бы. А что имело бы для автора колоссальное значение, ибо методологические ошибки могли повлечь за собой изгнание с работы, а за ошибки иного характера могли бы в худшем случае пожурить. Недаром академик Лысенко, по своему невежеству отрицавший генетику, объявил ее сторонников не просто ошибавшимися, а выступавшими против марксистско-ленинской методологии. В первом случае он бы просто пожурил критикуемых, а во втором – избавлялся от них организационно.
Чтобы понять убойное значение методологических дефектов (реальных или выдуманных), нужно знать, на какие другие ошибки ученый мог бы их обменять.
В начале 50-x годов партгруппа преподавателей юрфака ЛГУ поставила вопрос об отчете кафедры гражданского права о ее теоретической работе. Зав. кафедрой Венедиктов прочитал по этому поводу совершенно бездумный доклад, как и должен был при этих обстоятельствах поступить честный ученый. Затем начались прения. Выступивший в прениях Каландадзе заявил:
– Мы знаем, что доцент Рабинович отправила в Москву докторскую диссертацию объемом более тысячи страниц. Ходят слухи, что диссертацию ей вернули как методологически порочную. Почему Венедиктов умолчал об этом?
В этот момент Надежду Рабинович нельзя было удержать на месте. Она рвалась в бой и сказала, получив слово:
– Каландадзе неправильно охарактеризовал ситуацию. Он сослался на методологическую порочность. А я получила сопроводительную записку из Москвы. В ней говорится: «Вернуть Н. В. Рабинович докторскую диссертацию как не представляющую научной ценности».
– Это другое дело! – воскликнул Каландадзе.
И никто в зале не заметил, как спаслась Рабинович. Только по дороге домой Венедиктов спросил у меня: «А Вы обратили внимание, как удалось вывернуться Рабинович?»
– Нет, не обратил, – честно признался я.
– Да очень просто: она заменила методологическую порочность работы на ее научную малоценность. Это успокоило всех, даже самого Каландадзе.
38. Чтобы удержать науку в руках, КПСС непрерывно проводила против нее одну кампанию за другой. Эти кампании делились на общие и специальные.
Пример общей кампании – борьба с объективизмом, т. е. бесклассовым подходом к явлениям общественной жизни. Осуждение с этой точки зрения работы ленинградских журналов «Звезда» и «Ленинград» явилось лишь конкретным применением указанию борьбе с литературой как специальной областью общественно-политической мысли. Конечно, обозвав Зощенко хулиганом, а Ахматову полумонахиней, полублудницей, руководство СССР не имело в виду применения этих кличек как криминала. Недаром Зощенко мог позволить себе невиданную смелость – заявить, что он, кавалер трех Георгиевских крестов, никогда не согласится признать себя хулиганом.
Только Ахматова, сын которой находился в заключении, не отрицала ни одного из публично предъявленных ей обвинений.
