Но вскоре лекционный мрак начал сменяться появившимися проблесками. Чудесным лектором по всеобщей истории права оказался профессор Яковкин, а историю российского права читал не столь увлекательно, но тоже достаточно фундаментально профессор Крыльцов. Им, правда, уступала их сменщица, доцент Мироненко, принявшая эстафету от Яковкина, начиная со времен Французской революции, но не успевшая овладеть французской терминологией («охвостье» произносилось ею на украинский лад «афостье»), и аспирант Гальперин, сменивший Крыльцова, в отличие от своего предшественника, заменял родительным падежом винительный (применяя, например, «русского языка» вместо «русский язык»). Но авторитет двух профессоров не могли затмить ни доцент, ни даже аспирант.
Вскоре, однако, произошел ошеломляющий перелом, когда на кафедру зашел для преподавания политической экономии профессор Вознесенский. Прочно скроенный и крепко сшитый, всегда в отглаженном черном костюме и белой рубашке с галстуком, он уже своим видом производил убедительное впечатление. Когда же бурным потоком полилась его стройная, безукоризненно грамотная речь, он мог делать с аудиторией все, что считал нужным.
Александр Алексеевич строил свои лекции на началах абсолютной логики, ни одного лишнего слова, посылка за посылкой, вывод за выводом, он вел слушателей от одного тезиса к другому, давая для отдыха великолепные отступления, во время которых удавалось оторваться от конспектирования и с наслаждением слушать увлекательные попутные пассажи. Но это продолжалось недолго. Как только исчезала улыбка с лица, и улыбчивый голос сменялся серьезным звучанием, студенческие руки начинали вновь двигаться для важнейших записей, не пропуская ни одного слова, без которого все то, что так хорошо усваивалось, вдруг ускользало от слушателей из-за разрыва стройных логических связей. Тут вы впервые начинали если не понимать, то чувствовать, что такое гуманитарная наука, и вам самому хотелось стать ученым, если не таким, как Вознесенский (при любом самомнении мысль эта казалась дерзкой), то, по крайней мере, по преподанному им образцу.
Поток последующей профессуры, за некоторыми исключениями, читавшей хотя и по-своему, но не хуже Вознесенского, казался таким же естественным, как и Вознесенский, и потому уже воспринимался не как исключение из правил, а как само правило. С большой горечью узнал я в конце сороковых – в начале пятидесятых годов о тяжелой участи Вознесенского, который был арестован и погиб в застенках КГБ, потому что был братом председателя Госплана СССР, обвиненного в заговоре с целью «оторвать» Ленинград от России и превратить его в независимый европейский город. Эта печальная подтасовка, не добавив прочной славы Советскому Союзу, нанесла огромный вред вузовскому преподаванию в стране и уровню экономической науки. Но вот что примечательно: перейдя от экономических законов капитализма к экономике социализма, профессор, сохранив свой стиль первоклассного преподавания, потерял былое величие и почти не пополнил знаний студентов. Что произошло? Не доверяя никому, кроме себя, я в конце концов разгадал эту загадку. Логика политической экономии капитализма базировалась на логике «Капитала» Маркса, а он, опираясь на классическую экономическую теорию Адама Смита и Давида Рикардо, сформулировал важнейшие объективные законы экономического развития этой исторической эпохи. Вознесенский же нашел самые популярные пути ее распространения, и тот, кто его слушал, мог свободно читать и перечитывать Маркса. Я это делал с «Капиталом» пять раз: общее ознакомление при первом чтении, при втором – углубленное знакомство с тем же трудом, при третьем – сосредоточение на примечаниях автора, могущих служить самостоятельным, остроумным, полным иронии произведением, при четвертом и пятом – тщательное конспектирование читаемого и перечитываемого. Как ни относиться к Марксу, считать ли, что его теория явилась переходом от утопии к науке или от утопии к утопии, марксово учение об экономике капитализма перенасыщено подлинно научным анализом, а социализма он касался лишь косвенно, как писал Ленин, и потому оказался здесь свободным от утопии.
Что же касается политической экономии социализма, то она, как и сам социализм, еще не была создана. Ее законы так и не получили раскрытия при замене науки призывами и лозунгами, пустой пропагандой. Не преодолел этой пустоты и талантливый профессор. Вот один из примеров. Объясняя нэп, он трактовал его как политику союза рабочих и крестьян. Но этот союз, продолжал ученый, существует и сейчас, а, стало быть, нэп не исчез, он сохраняется и поныне. Довольно странный вывод, отождествляющий политику уступок с политикой сотрудничества, с ограниченным признанием частной собственности и ее постепенным устранением. Как же не понимал этого такой большой талант? Не потому ли, что считал логику всемогущей, забывая о ее собственных границах в безграничной истории человеческого общества?
