Просто взял и ушёл, как уходил раньше, в прошлом мире. Кажется, я даже никому не сказал, куда иду. Кажется, я вообще ничего никому не сказал, и, скорее всего, меня вовсе никто не видел.
Но всё это сейчас было неважно. Волнение друзей вдруг отошло на второй план. И пока одна часть меня яро возмущалась «Дей, ты совсем дурак?! В смысле «неважно»? Ты давно ни с кем не ссорился что ли?», другая всматривалась в пустынную площадь и пыталась понять, что же в ней кажется мне таким знакомым.
Серые дома, серый камень, серый налёт пыли. Всё это что-то напоминало мне, будто нечто подобное я видел во сне, который забыл поутру. Будто этот сон видел и не я, а кто-то другой. Тот, чьи воспоминания я так бессовестно подсмотрел.
Я двинулся вперёд, уходя и от площади, и от гостиницы, и от друзей, которые точно были друзьями, но немного не того меня, которым я сейчас был. А кем именно я сейчас был — сложный вопрос, над которым я старался по возможности не задумываться.
Тот зов, который обычно тянул меня в путь, я всегда в шутку называл «магическим зовом», тем зовом, которому ещё ни один герой не смог в итоге воспротивиться.
***
Я бродил по городу, казалось, целую вечность, но в действительности ещё даже и стемнеть не успело. Правда, солнце всё же скрылось — то ли за горизонтом, то ли за тучами, — а небо выцвело, из охристого превратившись в нечто неопределённо серое, словно и оно само не знало, какое сейчас время суток.
Я уж и подавно не имел представлений о времени, мои внутренние часы после провала ниже Моркета, видимо, решили сломаться и превращать каждую секунду в малое подобие моркетского безвременья. Представление о пространстве я тоже имел весьма смутное. Проще говоря — я заблудился. Ну кто бы сомневался.
Вообще не представляю, как в этом городе можно не заблудиться, ведь куда ни иди, ничего не меняется. Казалось, что я, как в игре, попал в какой-то идиотский цикл, так что куда ни иди — всё равно будет повторяться одна и та же локация. И так хоть до бесконечности, пока не удастся этот цикл разорвать.
Отличный способ «разорвать цикл» — спросить у кого-нибудь дорогу. Уж местные-то знают, как ориентироваться в этом городе-лабиринте. Но идеи-то у меня всегда отличные, а вот реализация как правило хромает. Ни одного прохожего за время своих блужданий я так и не встретил. Более того, казалось, что если город кто-то и населяет, то только тени, потому что ну не может быть место, населённое людьми, настолько беззвучным!
Эти бесцветность и беззвучность навевали на меня меланхолию и апатию. В сердце что-то неприятно кололо, словно в него попала маленькая острая льдинка. Вдруг я отчётливо понял, что теперь с этой «льдинкой» мне придётся прожить всю оставшуюся жизнь, а может, немного дольше. И хорошо, если она так и останется льдинкой, а не разрастётся до целой глыбы льда. Как ни странно, это знание меня нисколько не расстроило, даже не удивило, мне было всё равно.
А ещё я окончательно отчаялся самостоятельно найти выход из лабиринта. И я уже всерьёз собрался усесться прямо на улице и ждать либо пока меня не найдут, либо пока хоть кто-то пройдёт мимо. Но тут я услышал звук. Это показалось мне настолько странным и неестественным для этого места, что поначалу я подумал будто у меня начались слуховые галлюцинации. Но нет. Звук не исчезал и даже становился громче, по мере того, как я приближался к его источнику. Вскоре я смог различить, что это был за звук. Где-то там, в одном из ответвлений лабиринта, кто-то очень несчастный тихонько плакал.
Чужие чувства вошли ко мне в душу так легко, словно были моими собственными. Этот кто-то действительно был очень несчастным, а ещё одиноким, покинутым, потерянным и сильно жаждущим, чтобы его нашли. Пару мгновений я стоял столбом, старательно отделяя свои чувства от чужих, а потом двинулся в сторону, откуда доносился плачь.
Со мной такое было впервые, чтобы чьи-то чувства ощутились настолько явно и ясно. Конечно, эмпатия в той или иной мере присуща всем людям, но не настолько же. Я уже давно запретил себе волноваться за кого-то кроме себя, и это казалось мне очень правильной тактикой до недавнего времени. До этого самого мгновения.
Я уже отчётливо слышал, как этот кто-то всхлипывает, сглатывая слёзы и стараясь задушить рыдания. Ему вовсе не хотелось плакать. Ему было больно и обидно, но он всерьёз вознамерился не плакать всем назло.
Мои шаги не отдавались эхом от стен домов, а наоборот тонули в тишине, но моё приближение услышали. Мне подумалось, что местные жители, должно быть, очень восприимчивы к любому, даже самому тихому звуку.
Я остановился перед поворотом в тот проулок, в котором и сидела жертва моей эмпатии. Оттуда послышался последний уже не такой горестный всхлип, после чего всё затихло. На мгновение мне захотелось уйти, потому что ну не моё это дело. Но к желанию быть найденным примешались ещё и любопытство с тревогой, так что я вынужден был показаться.
