— Солнцестояние — это праздник в честь Дейфрита. Даже несмотря на то, что он больше не защищает наш мир, каждый год мы вспоминаем его и благодарим. А ещё в этот день Рейденс победил порождение Моркета, так что это и его день тоже. Мы вспоминаем их подвиги, а заодно и всех тех, кто уже не с нами, не важно, мертвы они или просто очень далеко. Этот огонёк вроде как символ всего того хорошего, что мы можем вспомнить о тех, кто нам дорог, — Фрея замолчала, словно решая стоит ли ей вообще продолжать: — Я подумала, что тебе тоже есть кого вспомнить.
При этом её голос отчего-то звучал немного виновато.
Я вгляделся в огонь, плясавший на моей ладони, огибавший золотистыми языками пыльцы.
Конечно, мне было кого вспомнить. Но хотел ли я их вспоминать? Мысли о семье кололи и жгли куда сильнее, чем пламя в руках. Нет ничего хуже вины и обиды, сплавленных вместе в одном котле, закалённых на огне злобы и выкованных тяжёлым молотом собственного упрямства в острые лезвия, которые будут ранить и тебя самого, и тех, кто когда-то был тебе если не близок, то дорог.
Что ж, в любом случае страдать из-за этого уже нет никакого смысла. Зачем страдать о том, чего не исправишь?
— У тебя ведь была семья? — я почувствовал на себе взгляд Фреи, словно струйка тёплого воздуха по коже скользнула.
— Да, но, — я замялся, не зная, как продолжить, — мы не очень ладили. Два года не общались. Так что они даже не заметят, что я исчез.
Сложно было сказать, кого я пытаюсь обмануть — Фрею или себя. В моём чёртовом мире не так уж просто исчезнуть бесследно, так чтобы совсем никто не заметил и не забеспокоился. В универе поднимут панику, благодаря нашей старосте точно. Найдут контакты родителей и свяжутся если не с отцом — его номера я и сам не знаю — то с матерью. И всё. Скорее всего, я уже в розыске как без вести пропавший. Или, может, я всё-таки умер на той платформе. Так даже лучше — никаких ложных надежд, всё точно и ясно, как заключение патологоанатома. Что ж, надеюсь, меня хотя бы кремировали. А то гнить в земле как-то противно.
Фрея ничего не ответила, но её молчание вышло больно уж понимающим. Конечно, кому, как не бастарду знать о непростых взаимоотношениях в семье.
С крыши был хорошо виден город. Сторград стелился тёмно синим полотном с вышитыми на нём золотыми звёздочками. Мы с Фреей молча сидели рядом и ждали. Я не спрашивал чего. После шумной и радостной суеты прошедших часов нынешняя тишина ощущалась бесконечно волнительной. Словно весь город задержал дыхание, ожидая, когда же уже.
И вот из-под шпиля высокой башни, слабо подсвеченной уличными фонарями, в небо взлетели несколько огоньков. Как стая фениксов, выпущенных из клетки.
Ещё одну мучительно долгую секунду город пребывал в оцепенении. А потом в небо по очереди начали взмывать огоньки. Они летели с улиц, с крыш, где сидели такие же, как мы с Фреей, с берега реки, прямо с воды, из медленно плывущих лодок. Огненная река, в которую превратился мост, взмыла вверх огромной волной, почти цунами. Эта волна поплыла по небу, поглощая другие огоньки и увлекая их с собой.
Я смотрел на это как заворожённый, ощущая, как подхваченная ветром, по небу струится энергия, живая и чистая. Согревающая.
— Лови ветер, — крикнула мне Фрея, и её слова тотчас унеслись вверх, вместе с потоками тёплого воздуха, бившего нам в спины.
Она подняла руки вверх, словно хотела укрепить свой огонёк прямо на небосклоне среди звёзд. Ветер сорвал огонь с её рук, как листок с ветки. Я не задумываясь повторил её движение. Тепло прошлось по ладони от запястья до кончиков пальцев и растворилось, унесённое к общей волне.
Ещё долгие минуты я сидел, почти не дыша, и смотрел на живое пламя, струящееся по небу к горизонту. А потом он вспыхнул. Сначала розовато-фиолетовым, потом всё всё светлее и ярче, наливаясь алым и золотым, разгораясь как костёр. Самая короткая ночь подходила к концу.
— Пусть солнце всегда светит над твоей дорогой, какой бы извилистой она ни была, — сказала Фрея почти на распев.
— Традиционное пожелание счастья и удачи? — уточнил я, и Фрея кивнула. — В таком случае, что на него принято отвечать?
***
Всё началось с ошибки, глупой ошибки, рождённой чередой навязчивых мыслей, которые он никак не мог прогнать из своей головы. Работая над очередной формулой, он почти вписал её имя в структуру заклятья. То имя, которое нельзя было ни писать, ни произносить. Возможно, это новое заклятие сработало бы, но его действие было бы непредсказуемо, как и она сама. Проверить хотелось, но не стоило рисковать.
Фэй резким движением руки стёр запретные буквы, но ему казалось, что их тени всё ещё змеятся по бумаге. Стоило давно приучить себя называть её тем именем, каким звали всё. Тогда, возможно, удалось бы избежать подобных ошибок, но он не мог себя заставить. То, другое имя, совсем не отражало её, не могло вместить и описать. Оно было слишком коротко, слишком просто, словно одежда, сшитая по чужим меркам и на чужой вкус.
