Первый раз я слышу о Хасаг – фабрике, принадлежащей теперь акционерному обществу Ханс Шнайдер. Это новые хозяева Пельцери. Трудовой лагерь называется Хасаг-Пельцери, самый большой лагерь для тех, кто остался в Ченстохове. Ривка рассказывает, что еврейские рабочие заняты демонтажем и отправкой в Германию французских машин. Никто из них, конечно, не подготовлен к такой работе, люди работают по двенадцать часов в сутки, спят на каменном полу без матрацев, нет даже одеял, чтобы спастись от ночного холода. На всех три туалета и один умывальник. Если кому-то надо выйти ночью по нужде, он должен лечь лицом вниз на пол и спросить разрешения у охранника. Суточный рацион – ломоть черного хлеба, кофе из цикория утром и водянистый суп вечером. Говорят, французский фольксдойч Жозеф – главный повар в Хасаг-Пельцери – продает на черном рынке большинство продуктов, предназначенных для еврейских рабочих.
Между Акциями три немца в штатском и несколько Черных нагрянули в другой трудовой лагерь. Они заставили одного из евреев раздеться догола, долго избивали его, чтобы припугнуть остальных, затем всем было приказано в течение пяти минут сдать все золото и драгоценные камни. Если у кого-то впоследствии будут обнаружены ценности – расстрел.
В Гуте Ракове рабочие должны разгружать ежедневно приходящие вагоны с коксом и углем для доменных печей. О тех, кто работает на каменоломне в Буре, ничего не известно.
БЕО также известно, что капитан Дегенхардт во время первых селекций перестарался – слишком много отправил и слишком мало оставил. Он якобы получил за это нагоняй, так что теперь будут оставлять группы побольше.
Курьеры БЕО ночуют у нас три ночи и возвращаются в гетто, когда становится ясно, что через наш дом уйти они не смогут.
Четвертое октября. Скоро одиннадцать часов дня. Настала наша очередь. Я слышу крики и топот сапог в нашем большом доме – немецкие полицейские колотят в двери и кричат: «Raus, Raus, Schnell, Schnell!» – всем быстро выйти, двери должны быть оставлены открытыми. Они уже не требуют больше предъявлять наши грязно-красные рабочие паспорта, они тоже понимают, что это уже в прошлом, паспорта сыграли свою роль – убаюкали нас на какое-то время. Все должны покинуть дома, кричат они, все должны собраться во дворе. Перед тем, как уйти из дому, я вижу из окна, что прямо около нашего дома, у выхода из гетто ожидают Черные.
Мы спускаемся вниз. Мы стараемся держаться друг друга – Пинкус, Сара, Роман и я, те, кто работает в нашей мастерской и те, кто живет или ночует в нашей квартире.
Во дворе уже собралась большая толпа, кое-кого, особенно наших соседей по дому, я знаю, но много и совершенно незнакомых лиц – не припомню, чтобы я когда-либо их встречал. За восемнадцать месяцев, что мы жили в этом доме и встречались чуть не ежедневно, многие успели подружиться. Всего во дворе, как мне кажется, человек триста. Довольно много немецких «зеленых» и польских «голубых» полицейских, в стороне стоят несколько человек из еврейской полиции. Все, кроме нас и еврейских полицейских, выглядят совершенно спокойными. Нас строят в три ряда так, что образуется большой полукруг.
Когда Дегенхардт собрал все донесения от посланных в дом полицейских, он подает им знак, что начнет с левого фланга, довольно близко от того места, где стою я. В сопровождении нескольких полицейских он начинает Селекцию.
Его знаменитый короткий офицерский стек, который я впервые вижу так близко, указывает то на того, то на другого – он выбирает. Я вижу, как он бросает быстрый и, как мне кажется, проницательный взгляд на каждого. Его серо-зеленые глаза внимательны и сосредоточенны. Капитан Дегенхардт довольно маленького роста, но выглядит величественно, спокойно и даже расслабленно – уверенный человек, знающий порученное ему дело, прекрасно сознающий масштабы своей власти над людьми.
Он делит нас на две группы – большая, которая остается стоять в полукруге, и меньшая, те стоят вне полукруга, слева, прямо напротив меня. Тех, кто попал в меньшую группу, охраняет пожилой польский полицейский с добродушным, немного скучающим выражением лица.
