Таким образом, селекция в Доме Ремесленников завершена, быстро, умело и организованно, никакого шума, если не считать лая двух дрессированных полицейских собак и обычного крика – Raus, Raus, Schnell, Schnell! – когда нас выгоняли во двор, никого на этот раз не убивают на месте.
Ту, другую, группу уводят со двора под конвоем из польских и немецких полицейских, у входа в гетто их встречают другие немцы – и Черные, которые уже стоят там и ждут отобранных евреев, чтобы препроводить их в пока еще пустые скотные вагоны на Восточной станции. Капитан Дегенхардт, неторопливо беседуя с подчиненными, величественно покидает двор и направляется на Вторую аллею – и с ними тот самый поляк, который разрешил мне выбирать. Сейчас они будут обедать, хотя еще нет двенадцати. Никто даже не оборачивается, я вообще не помню, чтобы кто-то из них как-то показал свои чувства. Двое еврейских полицейских, которые до этого стояли без дела, говорят, чтобы мы возвращались в свои квартиры, потом нам скажут, что делать дальше.
Я сделал правильный выбор, дело шло о жизни и смерти. Но чуть позже, вечером того же дня, я буду разлучен со своей семьей, и до конца нашей жизни мы будем видеться очень редко и коротко. Мы очень хотели быть вместе, но различные люди и учреждения нам этого не позволили. Глубоко продуманное политическое и юридическое устройство человеческого общества существует как бы вне этого общества, вернее, над ним. В этом устройстве желания отдельных людей не играют никакой роли.
Мы возвращаемся в свою мастерскую и не ощущаем никакой радости. Только грусть. Облегчение от сознания, что нам дали еще немного пожить, очень кратковременно. Мы чувствуем себя еще более заброшенными, чем всегда. Все понимают, что относительно безопасное среди творящегося вокруг существование в Доме ремесленников окончено. Мы не знаем, что будет с нами, но понимаем, что жизнь уже никогда не будет такой, как была, пока нас не коснулась Акция. Те, кто управляет нашей судьбой, имеют планы и на дальнейшее – и это дальнейшее будет еще хуже.
Я по-прежнему сохраняю совершенно некритичную веру в своего сильного отца, хотя разумом понимаю, что он почти ничего не может сделать. Он такая же жертва, как и все остальные, мой сильный и надежный отец. Еще я понимаю, что советы моей любимой мамы тоже не всегда правильны. И ко мне приходит понимание: все это время, веря слепо в силу отца и глотая приключенческие романы, я пытался бежать от жестокой действительности, в которой мы все вынуждены жить, действительности, которую нельзя понять, если в ней не живешь. Понимание приходит против твоей воли, ты не хочешь этого понимать и не можешь с этим примириться.
Это горькое понимание заключается в том, что мы брошены в мельницу, которая мелет и будет продолжать молоть наши жизни, пока в Ченстохове не останется ни единого еврея.
И помощи нам ждать неоткуда.
Середина дня. Большая акция по истреблению евреев в ченстоховском гетто в основном закончена. Гетто должно быть освобождено. Это касается и Дома ремесленников. Но у многих есть еще заказанные немцами и недошитые ботинки, сапоги, костюмы, пальто, рубашки, платья, бюстгальтеры, корсеты. Около двух часов дня появляются двое немецких полицейских – Шмидт и Хиллер, они делят нас на три группы. Одна из групп переезжает в мастерскую фрау Мосевич – она фольксдойч. Они будут там находиться, пока не закончат оставшуюся работу. В эту группу попадают Пинкус и Сара. Пинкусу разрешено взять с собой одного помощника и Романа. Никто из нас раньше даже не слышал об этой мастерской или о фрау Мосевич. Остальные – большинство – должны переехать в «Металлургию», там уже живут евреи, оставшиеся в Ченстохове. Но двоих, один из них я, отбирают для очистки гетто. Тем, кто не переезжает в мастерскую Мосевич, дают пятнадцать минут на то, чтобы собрать вещи и попрощаться.
Сара практична – она начинает паковать мои вещи. Мне кажется, она кладет слишком много, я вынимаю часть тряпок и кладу мои школьные учебники. Продуктов, чтобы поделиться, у нас нет. Пинкус крепко обнимает меня и говорит на идиш: «Mir wellen uns treffen» – мы еще увидимся. Роман вцепляется в меня намертво и повторяет: «Куда ты? Куда ты?». Не знаю, говорю я, и глажу его по голове. Для долгого прощания нет времени, может быть, это и к лучшему.
Во дворе внизу стоят польские и еврейские полицейские – они должны препроводить нас на место назначения. Меня ведут в дом по улице Гарибальди, там живут те, кто должен работать по уборке гетто. Еврейский парень, полицейский, который сопровождает меня – Монек Камрас, он тоже учился в Еврейской гимназии на четыре года старше меня. По дороге он рассказывает, что больше половины еврейской полиции и почти весь Еврейский совет погрузили в тот же поезд. Остался только Курлянд. Еще он говорит об отвратительных условиях в «Металлургии».
