Дело идет споро. Пинкус стоит во втором ряду, он положил левую, белую, как мел, руку на плечо Романа. Мы с Сарой стоим по правую сторону от них, Сара у меня за спиной. Она слегка попудрилась и накрасила губы, но не румянилась – в румянах нет нужды. Она крепко держит меня, смотрит прямо перед собой – Сара пытается выглядеть спокойной, но она не спокойна, ее рука почти судорожно сжимает мое плечо. Дегенхардт приближается, он проходит мимо Пинкуса, Сары и меня. Мне кажется, что он с любопытством, дольше, чем на других, смотрит на Пинкуса – статный Пинкус со своей седой львиной гривой, похоже, старше всех собравшихся. Пинкус смотрит на него, не отводя глаз. Мне знакомы несколько немцев в окружении Дегенхардта, они бывали у Пинкуса, он шил им костюмы, но они даже вида не показывают, что с ним знакомы. Остальные, в том числе и штатские немцы, стоят в стороне и о чем-то беседуют, похоже, их совсем не интересует, что происходит во дворе дома номер 14 по Первой аллее. Они просто ждут, когда Дегенхардт закончит свою работу. Дегенхардт прошел мимо нас.
Мы не знаем, что будет с теми, кто остался стоять в полукруге или с теми, кто оказался в постепенно растущей, но пока еще меньшей группе, состоящей в основном из молодых женщин и мужчин. Они стоят в десяти метрах от нас с Сарой, охраняемые тем самым добродушным поляком. Дегенхардт, как правило, берет его с собой на селекции.
Как только Дегенхардт миновал нас, Сара спрашивает у поляка, не могу ли я перейти в меньшую группу. Я не знаю, почему она спрашивает, я даже не знаю, хочу ли я переходить в ту группу – хотя там много моих знакомых. Полицейский пожимает плечами, и Сара, лихорадочно прошептав мне в ухо: «Один из нас должен спастись!», выталкивает меня из полукруга. Теперь я стою в меньшей группе и размышляю, правильно ли мы поступили.
В той группе, где я оказался, в основном молодые люди. Эта группа меньше. Во время предыдущих селекций, как правило, большую группу, куда входили дети и старики, угоняли на станцию, в то время как молодежь пока оставляли. Я в полном отчаянии, мне хотелось бы оказаться где-нибудь в другом месте, но такой возможности у меня нет. Странно, что в эту минуту я вспомнил, как Пинкус когда-то говорил мне, что в нашем роду мужчины созревают медленно. И я для своего возраста довольно инфантилен, мне трудно принять решение, хотя от него сейчас зависит моя жизнь. Но внезапно, пока я стою под ясным небом во дворе дома по Аллее 14, у меня проясняется в голове. Я вдруг осознаю последствия того, что происходит.
Я внезапно увидел себя самого как бы со стороны – вот я стою посреди двора и смотрю на тех, кто остался в полукруге – мои знакомые, и среди них Сара, моя мама, Пинкус, мой отец, и Роман – Пинкус все еще держит руку на его плече. Пинкус смотрит прямо перед собой и не подает мне никаких знаков, может быть, не хочет…
И моя мама, такая потрясающе красивая, несмотря на все пережитое, моя мама Сара смотрит на меня своими огромными, полными нестерпимого страдания карими глазами. Потом я бросаю взгляд на спину капитана Дегенхардта, неторопливо заканчивающего свой обход, и наконец на сторожащего нас пожилого польского полицейского – он тоже устало поглядывает вслед Дегенхардту, ему хочется, чтобы все поскорее закончилось, для него происходящее – просто будничная и не особо интересная работа. Голова моя работает с невероятной четкостью, я понимаю, что не Сара или Пинкус, а я, именно я, должен немедленно принять решение.
Что я, с ума сошел – добровольно разлучаться с Сарой, Пинкусом и Романом? Неужели я должен выбрать одиночество? Нет, я хочу, чтобы мы были все вместе, чтобы моя мама, мой папа и мой младший брат были вместе, неважно, суждено ли нам остаться или уйти. Я даже не спрашиваю, я просто сообщаю поляку, что возвращаюсь на свое место в полукруге, он снова пожимает плечами – твое дело. Никто не реагирует, или, возможно, просто не замечает, что происходит – все глядят в сторону Дегенхардта. Я делаю несколько шагов и встаю на свое место. Сара грустно смотрит на меня, и я шепчу ей – коротко, решительно, и, кажется, с упреком: «Мы будем все вместе». Она снова впивается в мою руку, что-то бормочет – что-то неразборчивое. Я только вижу слезы в ее больших красивых глазах. Не думаю, чтобы кто-то обратил внимание на перебежки старшего сына Пинкуса и Сары.
В это короткое мгновение, я даже не знаю, сколько секунд прошло, в это мгновение моя судьба, моя жизнь и смерть в моих руках – я должен был на что-то решиться, и вот я стою здесь. И у меня нет даже тени сомнения – я там, где я хочу быть. С моей семьей. Я хочу быть только с ними, пока это возможно, и нигде больше.
И этот загадочный польский полицейский, который разрешил мне сначала перейти в отобранную Дегенхардтом группу, а потом вернуться обратно, он позволил еврейскому юноше выбирать – очень необычный поступок в то время…
Еще двое польских полицейских, которые обыскивали дом, появляются вместе с обнаруженными в последний момент четырьмя евреями – две женщины и двое мужчин. Дегенхардт отправляет их в меньшую группу.
