Съев салат, Ви достал телефон и начал проверять почту. Куча писем, в основном спам… И опять эта настойчивая дама из «Аберкромби энд Фитч». Сколько можно? Он уже получил от неё несколько звонков, отрицательно ответил на несколько писем — всё без толку. Неужели люди не понимают слова «нет»? Когда он говорил «нет», он не имел в виду «не сейчас» или «вы предложили мне мало», он имел в виду именно «НЕТ». И всё из-за проклятой рекламы чая, будь она миллион раз неладна!..
В журналах её так пока и не напечатали. Возможно, сделают это в начале следующего года. Процесс согласования проходил медленно. Вся эта чайная контора разделилась на два лагеря: они там чуть не передрались из-за того, какие именно фотографии пускать в дело. Самые хорошие кадры были отбракованы заказчиком сразу, и теперь шли споры, какие из принятых больше подходят к имиджу продукта.
Американский агент Воскресенского тем не менее настоял на получении от заказчика разрешения на публикацию (разумеется, с некоммерческими целями) кадров, от которых они отказались. Снимки были напечатаны сразу в нескольких журналах, посвящённых фотографии, и там их неистово хвалили как раз за то, за что отверг заказчик: за излишнюю чувственность, затаённую сексуальность, которая была передана так тонко, ненавязчиво и изысканно, что невозможно было указать, где и в чём она проявлялась. Она просто была. В целом заказчик был не против налёта сексуальности, но в этой серии фотографии она приобретала какой-то гипнотический эффект, сравнимый с тем, что приписывается двадцать пятому кадру — ты его не видишь, а он действует на твоё подсознание, и ты уже не можешь выкинуть образ из головы. Проблема была в том, что это был образ модели, а не чая.
На первый взгляд всё было просто чудесно: молодой человек на фотографии был замечательным воплощением естественной красоты, истории легко прочитывались, послание сразу угадывалось, но модель была слишком притягательна — не в пошло-эротичном смысле, а в трогательном и чистом. Это было не на всех снимках: например, в фотосессиях у камина или у окна эта тема вообще отсутствовала, но лучшие кадры были пронизаны тем чувством, которое какой-то не в меру поэтичный критик назвал «призрачной паутиной страсти и осязаемым притяжением между моделью и фотографом». Воскресенский, дочитав обзор до этого места, швырнул журнал в мусорную корзину. Правда, потом остыл и вытащил обратно.
Знали бы они об этой «страсти», о бестолковом мальчишке, с которым он мучился больше месяца…
После публикации снимков на него повалились заказы, которых, впрочем, и так хватало. Интересные он принимал, от некоторых отказывался. Особенно упорными оказались «Аберкромби энд Фитч», известные любители впихивать полуголых парней в рекламу чего угодно.
Воскресенский не был уверен, что сможет повторить что-то подобное с другой моделью. Как бы тяжело ни проходили съёмки и как бы ни печально закончилась эта история, фотосессии с Максимом были чем-то особенным, исключительным. Между ним и его моделью действительно что-то было: внутреннее напряжение, влечение, страсть…
Он до сих пор не мог забыть о Максе. Маленькое сероглазое чудовище словно навсегда поселилось в его мыслях и воображении, оно не отпускало, приходило в воспоминания и терзало.
Когда он вернулся с тех съёмок в Москву, немного остыл и стал способен трезво оценивать ситуацию, то понял, почему сбежал тогда от Макса, от Гартмана, прочь из этого города: ревность, страшная, отчаянная ревность, почти физически ощутимая. Зависть к чужому счастью. Невыносимая мысль о том, что Максим — его капризная, изменчивая муза, искренний мальчик, вернувший ему давно потерянное вдохновение — принадлежит кому-то другому. Злость на себя самого, что так наивно обманулся.
Он почти ненавидел модель, хотя Макс ни в чём и не был перед ним виноват, — и всё равно раз за разом просматривал кадры с фотосессий и те, другие, которые снял в последний день у фонтана.
Официант поставил перед ним тарелку. Воскресенский на секунду отвлёкся от проверки писем, чтобы отрезать кусочек от бифштекса и отправить в рот, но в следующее мгновение вилка едва не выпала у него из рук. В холодном, излишне кондиционированном помещении ему вдруг стало жарко, и кровь прилила к лицу. Отправителем одного из писем был Максим Ларионов. И что? Может быть, совсем другой. Имя и фамилия распространённые, в России таких Максимов, наверное, не один десяток. В маленьком поле предпросмотра не было видно ничего, кроме «Уважаемый Алексей Владимиро…».
Ви открыл письмо и быстро пробежал по нему глазами: планирую начать работать в Москве… узнал о Ваших намечающихся проектах… был бы рад вновь… Ваш творческий подход… жду Вашего ответа…
