— И напрасно. Так душевно с ней посидели. Я Рите про своё американское житьё-бытьё рассказывала, а она мне про московское. — Соня отправила в рот очередную ложку какой-то гадости. — Кстати, ты помнишь Макса Ларионова? Помнишь-помнишь, такое не забывается.
— Ну, помню. И что? — как можно равнодушнее ответил Воскресенский, зная, что Соне не скажешь, как Полушиной, молчать и не напоминать. Она на такие заявления сразу отреагирует лютым и неутолимым любопытством.
— Маргарите уже третий месяц звонят, представляешь? Хотят его снимать. А она ему даже и не агент, просто не знают, как ещё его найти. Это после тех отзывов в журналах и после выставки.
В январе у Воскресенского была персональная выставка в Нью-Йорке. Там была одна фотография Максима, снятая для рекламы чая (из забракованных), и ещё одна, сделанная на плёночную камеру во время дождя. Её Ви вообще никому не показывал и показывать не собирался, но Соня проболталась агенту, тот настоял на включении фотографии в экспозицию, а куратору она понравилась настолько, что оказалась на обложке каталога выставки как «наиболее полно отражающая уникальность творчества фотохудожника». Воскресенскому эта идея, конечно, была не по душе, но он не смог привести никаких разумных доводов против. Тот факт, что модель спит с неким Станиславом Гартманом, вряд ли тронул бы кого-то так же сильно, как его самого.
— А он чего? — спросил Воскресенский. Ему и правда было интересно. — В том году зимой так и рвался сниматься.
Он достал из микроволновки аппетитный кусок рыбы с поджаристой картошкой и сел за стол напротив ассистентки, пережёвывающей неведомую субстанцию.
— Да, было что-то такое, а теперь отказывается: упёрся и ни в какую. Сказал, что никогда не будет больше фотографироваться, что он не модель и идите все лесом. Гартман тоже с ним поделать ничего не может. Самое смешное, оказалось, что Гартман вообще ему никакой не агент… Там такая история!
— Я ещё летом понял, что это за история, — раздражённо оборвал Соню Воскресенский.
Она обиженно поджала губу: такой рассказ сорвался, а она-то надеялась удивить Ви.
— А как ты догадался? — спросила она, помолчав и подумав. — Они же совсем не похожи… Вот ни капельки.
— Кто не похожи?
— Вы с Пушкиным не похожи! — язвительно отозвалась Соня. — Мы о ком говорим, забыл, что ли? Макс и Гартман. Вот я и спрашиваю, как ты догадался, что они родственники?
— Они родственники? — холодея, произнёс Воскресенский.
— А я про что тебе говорю?! Приём, Земля вызывает Ви! Максик без родителей остался рано, он мне даже рассказывал что-то такое. Его дядя воспитывал — Гартман то есть. Для нашего проекта ему нужны были портфолио, типа для массовки, «мёртвые души», вот он и подсунул племянника, а его — раз! — и утвердили. Так-то он никакая не модель, обыкновенный студент. А мы его ещё критиковали, помнишь? — хихикнула Соня. — Позу не держишь, плечи деревянные…
Воскресенский выскочил из-за стола, не в силах больше слушать трескотню ассистентки. Ему надо было подумать, всё это осмыслить, понять, остаться одному…
— Господи! Ты чего?! — воскликнула Соня. — Я аж испугалась. Чуть не подавилась из-за тебя.
— Забыл чайник включить, — ответил Ви и, обогнув барную стойку, зашёл в ту часть комнаты, где располагалась кухня.
Ассистентка проводила его недоумённым взглядом:
— Да нам вроде чай не так срочно…
Воскресенский нажал кнопку на чайнике и достал из шкафа две чашки.
— А теперь он где?
— Макс? Да там, у себя. Учится пока. Его Маргарита звала в Москву, но он не поехал, дурачок. А такие заказы были! Работает на какой-то стройке вроде. Он всегда странный был.
Воскресенский стоял посреди кухни, покусывая костяшки пальцев и задумчиво глядя куда-то в пол.
— Он тебе нравился, да? — тихо спросила Соня. — Я по тем фотографиям поняла.
— Сложно сказать… — не поднимая на неё глаз, ответил Ви.
— Что ж ты тогда?.. Надо было сделать что-нибудь.
— Я и сделал, — признался Воскресенский. — Я такое сделал… Соня, ты не представляешь, какой я дурак!
— Почему это не представляю? Прекрасно представляю! Был бы умный — женился бы на мне, и жили бы мы с тобой припеваючи, — усмехнулась Соня.
— Ты извини, я что-то устал. Пойду спать лягу, — сказал Воскресенский. — Мне завтра рано вставать.
— Мне тоже. У меня же йога.
— Спокойной ночи тогда. Я тебе в кабинете диван разложил и всё приготовил.
Фотограф ушёл в свою комнату. Соня, оставшаяся одна в гостиной, услышала, как щёлкнул вскипевший чайник.
— И что, даже чаю не попьём? — грустно сказала она.
***
Воскресенский пересёк спальню и вышел на балкон. Тепло, темно, душно… В квартире ему буквально нечем было дышать, но и тут оказалось не легче. Чёрт, сейчас куда ни уйди, хоть на Северный полюс, везде будет одно и то же, потому что это внутри… внутри…
Соня была права, Максим ему нравился. Даже больше, чем просто нравился. Он чувствовал к нему нечто особенное, ранее не испытанное и не вытравляемое из души и памяти никакими силами. Он знал это и запрещал себе думать о нём.
Что он наделал? Он разрушил всё, что могло между ними быть.
