— Здравствуй, я Дорхолм, это я тебе записку написал, — он смел перчаткой снег со скамейки, и я села рядом с ним. С одной стороны, теперь можно не сомневаться, что он написал всерьез, а вовсе думал подшутить, так что об этом я больше не беспокоилась. С другой стороны, едва ли можно было радоваться, что появился такой поклонник. У Дорхолма огромные глаза, худенькое лицо, оттопыренные уши, он чуть ниже меня. Дорхолм кашлянул несколько раз — или простудился, или не знал, как начать разговор и кашлял от смущения.
— Я был на репетиции, — сказал он, — ты так хорошо танцуешь.
Он закутал шарфом горло поплотнее.
— Мне просто повезло, что Нерсален меня заметил, вот и все, — ответила я.
— Ну, не скажи. У тебя правда отлично получается.
— Спасибо.
— Да что ты, это каждый скажет…
Мы немного помолчали.
— Слушай… а вот этот прыжок… Ты так сама научилась, или… ну, знаешь… эльфийское что-то… хитрость какая-то…
Я рассердилась — да что такое, они что, считают, если ты эльф или эльфийка, то, значит, все только волшебством делается?
— Нет, хитрость тут не при чем.
Я холодно посмотрела на него и встала, чтобы пойти к Дайлите или Руннии. Дорхолм схватил меня за рукав:
— Ой, ты прости, пожалуйста, я просто глупость сказал. Извини.
Глаза у него стали сразу испуганные и огорченные, и я решила простить его — он в самом деле не нарочно. Мы еще немного поговорили с ним. Мне неловко показалось, что мы беседуем только о моих делах, и я спросила, кто его родители, забирают ли его домой на выходные. Дорхолм сказал, что его отец — сапожник (тут он очень смутился), у него семь братьев и сестер, так уж ему повезло. Отец сделал им трехъярусные кровати, потому что иначе не хватает места. А домой его берут каждые выходные. После этих рассказов я стала смотреть на него иначе, даже немного с уважением. Все-таки не каждый мальчик или девочка спит на трехъярусной кровати и не у каждого семь братьев и сестер.
После той встречи, когда Дорхолм видел меня на прогулке, в библиотеке или обеденном зале, он всегда махал мне рукой или подходил поговорить. Ирмина с подружками ехидно смотрели на нас и иногда смеялись или дразнили. Рунния один раз тоже сказала, что очень уж он маленький, худой и лопоухий. Но я решила ничего не замечать, потому что с Дорхолмом было интересно поговорить, он искренний, дружелюбный, и с ним всегда легко и спокойно. И, кстати, не такой уж он и маленький, может быть, чуть — чуть ниже меня.
Целый день мела метель. И не простая, когда дует сильный ветер и падает снег — за окном все было закрыто снежной, какой-то клубящейся пеленою, пропал весь мир. Как будто кто-то сделал над землей ведьмовский котел и мешает в нем невидимой метлой. Тийна посмотрела в окно, вздохнула и сказала:
— Наверняка опять что-нибудь случится. — Помолчала и уточнила: — Что-нибудь плохое.
У нее был такой же тон, как когда-то у Тилимны — когда она говорила, что будет война. И еще я вспомнила сказку о потерявшихся детей. Ту, где старая Мирла говорит: «Ох, как раз в такую же ночь бедный Нерс свалился в яму…»
Девочки столпились у окон. Я смотрела поверх их голов. У меня метель вызывала двойное чувство. Я люблю снежную суматоху, но сейчас все же было немного страшновато. И еще появилось чувство заброшенности, будто мы спрятаны ото всех. Но вместе с ним — чувство объединенности с другими, ведь вьюга засыпает и засыпает снегом весь белый свет: и Тиеренну, и Анлард, и Ургел… и даже над холодным пенящимся морем — снег, снег, снег…
После того метельного вечера у меня появилось ощущение: что-то надвигается, меняется… что-то происходит, чему я не могу помешать… Через два дня, в шестой день четвертой четверти луны с самого утра была непогода, затянутое тучами небо, снежный туман за окном. Налина и Хойса лениво играли в картинки. Я немного поиграла с ними, не потому что хотела, а из-за слов госпожи Ширх. Дело в том, что однажды, несколько недель назад, я заметила, что девочки часто глядят на меня недовольно, и поговорила об этом с госпожой Ширх. Она посоветовала мне поменьше быть одной, потому что я любила сидеть в библиотеке или просто молчать у окна. Она оказалась права — девочки больше не смотрели на меня мрачно, как тогда, когда я отказывалась совсем играть с ними. В такие дни, когда я была сама по себе, они дулись или делали вид, что меня нет в комнате.
