— Чтобы привести в свой дом как можно больше других гостей. Новые впечатления, новые встречи. Новые жители населяют жилые этажи, их становится больше, чем незаконных жильцов, и те уже не так вольно себя ведут. Чем меньше у человека тайн, тем труднее луне наслать на него чары. Такова одна из теорий.
Пока мы шли к Театру, я все думала о том, что сказал Райнель. Неужели надо всего лишь как следует попутешествовать, и человек больше не попадет под лунные чары? Трудно представить, но, с другой стороны, раз так говорит профессор, то он, наверно, знает. А еще мне показалось, что есть определенная связь между нашим разговором о Марне Чернокнижнике и лунатиках. Но какая? Я чувствовала ее, но не могла объяснить. Это наитие, а наитию надо верить. Может быть, я пойму это потом.
Пушистый снег поскрипывал под ботинками Райнеля и моими сапожками. Я ловила на перчатку рассыпающиеся на отдельные снежинки мягкие хлопья, разглядывала колкие и хрупкие кристаллики и думала о том, что может произойти с душой человека, если с ним или просто перед его глазами произойдет что-то скверное и ужасное, и он никак не сумеет с этим справится, потому что даже не будет помнить… И тут меня накрыло холодной волной испуга и узнавания. Ведь это же было и со мной! Друг Райнеля десять лет назад видел войну Аркайны и Анларда, но, получается, и я ее могла видеть! Как же я не сообразила: и сон год назад, когда я видела войну и беду, и мамины слова о какой-то поляне, где я танцевала — я очень — очень смутно вспоминаю…
Почему мама всегда молчала об этом? Наверно, не хотела, чтобы я переживала, пугалась заново… Но теперь у меня как будто украли целый кусок жизни, может быть, его и стоило забыть, но все же… Но на этом месте моих размышлений я поняла, что начинаю упрекать маму, а ведь она хотела как лучше для меня. И не была ли она права, если, допустим, ее молчание не открывало лишний раз дверь моим «подвальным жителям». Или, напротив, лучше вспомнить, чтобы тайное стало очевидным? Это было слишком сложно для меня. И еще грустно и тяжело от того, что не могу поговорить об этом с мамой, а ведь мы вместе тогда переживали ту беду…
Начался второй месяц зимы. Мы репетировали «Войну трех царств» уже не по отдельным сценам, а по действиям. Нерсален обращался со мной, несмотря на «парящий прыжок», так же, как и с прочими. Однако на репетиции, когда начиналась сцена в горах, приходили многие, и они смотрели на меня, перешептывались и обсуждали. А один из постановщиков — он когда-то был танцором, но сейчас ему было уже много лет — подошел ко мне после репетиции однажды и назвал «нашей будущей примой».
В обеденном зале или в коридорах училища на меня смотрели теперь даже чаще, чем когда я была новенькой. Раньше я очень не любила такое внимание, а сейчас, пожалуй, было даже приятно. Госпожа Таларис стала со мной на занятиях строже, а когда я спросила, не стала ли я танцевать хуже, она ответила, что нет, просто она боится, что я зазнаюсь, стану лениться. Рунния тоже предостерегала меня, не от лени, а от разных театральных опасностей.
— Смотри, как тебе не сделали пакость. Могут облить водой, как Лил, или стекло в балетные туфли подложить, или костюм разрезать.
Теперь я стала проверять очень внимательно и туфли, и одежду и утром, и когда переодевалась на занятия и репетиции. Пока ничего такого не происходило, однажды только в коридоре меня толкнули, так, что все вещи вывалились из сумки на пол, но мне помогли их собрать. Рунния сказала, что я легко отделалась. А через два дня случилось вот что.
Мы выходили из обеденного зала, и тут мальчики, второй или третий класс, побежали к двери, началось столпотворение. Их воспитательница очень сердилась, она еле — еле навела порядок, заставила свой класс остановиться и пропустить нас. А потом я у себя в кармане нашла записку. В записке было написано: «Здравствуй. Меня зовут Дорхолм Левером. Я хотел бы встретиться с тобой. Давай встретимся на прогулке, если в садике, то на последней скамейке, а если в парке, то там, где кормят голубей. Я учусь во втором классе, на певца». Мне ужасно хотелось понять, как выглядит этот Дорхолм Левером. Но спрашивать ни у кого я не хотела. Вдруг он постесняется и не подойдет, или это просто шутка, и никакого Дорхолма вообще не существует, или он не писал записку.
На прогулке я немного волновалась, хотя старалась делать вид, что ничего не происходит. Я весь вечер размышлялаа, что мне делать. Сесть на скамейку, или подождать, когда к ней подойдет какой-нибудь мальчик (если он будет один, то скорее всего, это и есть Дорхолм). Когда мы вышли из нашего флигеля, и все побежали играть в снежки, я увидела на последней скамейке мальчика, он сидел один, перекидывал из руки в руку вылепденный снежок и смотрел в нашу сторону. Он меня увидел и помахал мне рукой. Когда я подошла, мальчик встал, поклонился, сняв шапку, и сказал очень робким голосом:
