А вчера вечером они затеяли перед сном рассказывать страшные истории. Я тоже не стала отмалчиваться и пересказала одну сказку, которую слышала в еще в Тальурге, в школе. Правда, я не помнила больше половины, кто, в конце концов, напал на заблудившихся детей — тролль или шайка гоблинов. Разница, полагаю, невелика (по крайней мере, для тех детей). Но, хоть я все перезабыла, девочки поахали и натянули одеяла повыше — как положено, когда рассказывают подобные истории. Если бы они не ахала и не спрятались под одеялами, это, пожалуй, было бы даже и невежливо. Но про себя я подумала потом, что самая страшная из всех страшных историй — это как мы с мамой шли по обледенелой дороге, и не знали, найдется ли вечером ночлег, а на обочине видели замерзших, брошенных людей… Но я не смогла бы передать, как тогда было холодно, безнадежно и жутко…
С одной стороны, я была рада, что не висит в спальне напряженная тишина, и, напротив, девочки обращаются со мной очень дружелюбно. С другой, неприятно, что из-за этого пришлось подлаживаться, изображать интерес к общению, когда хотелось просто молчать и думать о своем… Ведь это почти вранье? Но посоветоваться теперь не с кем. Интересно, что скажет Райнель? Пожалуй, кроме него не с кем об этом. Госпожа Ширх считает, что самое правильное — со всеми ладить, а Стелле такие тонкости неинтересны.
Это все было вчера. Ну, а сегодня с утра мы погуляли и сейчас занимались кто чем. Настроение было унылое. Без всякой охоты я полистала учебник по естественным наукам. Потом взялась за литературу, но даже любимый учебник никак не прогнал сонное, ленивое настроение. Я влезла на стул и стала смотреть в окно. Кажется, снег — что в нем особенного, он белый и всегда одинаковый. Но я люблю смотреть на снег, как снежинки слетают вниз, кружатся, если вечер и горят фонари — играют и переливаются разными цветами в кругах газового света, если их мало, и редкие снежинки медленно опускаются — это похоже на танец, а когда такая белая заверть, как сейчас, то все равно люблю смотреть на снежный туман, на то, как завиваются и клубятся белые полосы, как через них проступают и в них же тают очертания каштанов, углового дома, понуро цокающих лошадей… И фигура человека, в коричневом плаще… Опять он!
Стоит напротив нашего окна и смотрит. Кажется, что он исчезает в тумане, а потом выступает снова — не двигаясь, только одной волшебной силой заставляя туман то переносить его сюда, то, наоборот, уносить в иные края.
Я смотрела на эту фигуру, снова появившуюся из снега. Почему-то я была уверена, что он ищет именно меня. И вдруг в сердце стукнула догадка: если он так упорно следит за мной, может быть, это мой отец? Кому еще может быть до меня дело?
Снег снова повалил сильнее, и фигура стала расплываться, ее уже почти не было видно. Я спрыгнула со стула и побежала вниз. Хойса крикнула что-то мне вслед, но я не слушала. Сбежала по лестнице, чуть не поскользнувшись на мраморных ступеньках вестибюля, и понеслась к двери. Привратница крикнула: «Стой, ты что, ты куда это?» — но я уже потянула на себя дверь. Меня обожгло холодом, в лицо било колючим снегом, и я, задыхаясь от ветра и бега, перебежала дорогу к бульвару — и увидела только исчезающую вместе с клубом взметенного снега полу темно — коричневого плаща. И пошла обратно, чувствуя, что подошвы тонких туфель вымокли, а щеки и нос почти ничего не чувствуют.
Меня сильно отругали, и, наверно, наказали бы — госпожа Тереол обещала доложить обо всем начальнице училища и запретить мне уходить из училища в гости на месяц или два. Но я заболела и пролежала в лазарете больше двух недель. За это время о наказании забыли. Тем более, первые три дня было так плохо, что даже госпожа Тереол меня пожалела. А ко мне не то в сонных, не то в бредовых видениях приходила темная зловещая фигура, которая потом снова и снова таяла в метельном буране. А еще снилось снежное кипение, вращение слепых, темных клубов над Театром, а в центре всего этого роящегося морока — пульсирующее темное сердце, где-то под неясно видимыми химерами, далеко внизу…
Я проснулась среди ночи — сердце отчего-то испуганно билось. Показалось, что часы в коридоре пробили как-то особенно громко, они меня и разбудили. Метель метет по — прежнему, разве что чуть — чуть слабее, иногда виднеется среди крутящихся темных хлопьев снега полная красная луна.
Мне ужасно хотелось пить. Почему-то страшно сейчас выходить в коридор — но жажда мучает так, что невозможно терпеть. Я надела теплую длинную кофту. В коридоре гулял над полом неприятный сквозняк и как-то странно пахло — то ли прелыми листьями, то ли водой из-под увядших цветов. В конце коридора — свет. Я догадывалась, что так и будет. Но сегодня этот свет был каким-то красноватым, он то горел, то затухал. Наверно, не надо было туда идти, но и жаль было отказаться от приключения и не узнать еще одну тайну Театра. Как тревожно этой ночью было идти по открывшемуся в стене ходу, казалось, ведущий меня огонь вот — вот погаснет.
