– Мог бы и сказать, что главная в бывшей «Фармации Б.» – твоя мама! – вдруг не выдержав отсутствия эмоций у Оуэна, воскликнул я. То, что он уже был в курсе моих передвижений после всего, что я пережил несколько месяцев назад, меня больше не удивляло. – Хотя бы то, что она вообще все еще существует, эта аптека!
Молодой бармен, сегодня делящий свое рабочее место с Джереми, на повышение градуса нашего диалога никак не отреагировал и передал ему новый бокал на протирку.
– Ты не интересовался. А как заинтересовался, решил разобраться сам, – мистер О вздернул брови. – Яуже говорил, что без доверия у нас с тобой разговор не получится.
– При чем тут доверие! Это же твоя мама, черт возьми. – Я насупился и отставил стакан с колой подальше от себя. – Не чужой человек. Мы могли бы сходить туда вместе и поговорить с ней вдвоем. Я почувствовал себя идиотом!
– Я не случайно сменил фамилию, Боузи, – загадочно ухмыльнулся Оуэн. – Однако она интересовалась, в порядке ли ты. Выбежал, не дождавшись стакана воды, о котором попросил.
– Что, созванивался с ней каждый день, потому что знал, что я вскоре заявлюсь в аптеку?
– О, что ты! – хозяин клуба рассмеялся. – Не слышал ее больше полугода. Просто кудрявые русоволосые мальчики, которые интересуются историей проклятой части рода Бодрийяров, очень уж сильно бьют по ее травме поколений. И наверняка ошиваются возле своего «дяди», как и пару столетий назад.
Торжественная музыка известила нас о начале шоу.
– Все совсем не так, Герман, – Мэллори продолжала качать головой, как заведенная кукла. – Ты хочешь казаться плохим, потому что все так считают. Но, ведь это неправда.
Юноша недоверчиво осмотрел девушку, чувствуя, как холодные ощущения от нежелательной беседы пробуждают его от сонного наваждения.
– Как забавно выходит, – молодой мужчина скрестил руки на груди и прищурился. – Помнится, в рамках опостылевших приличий на «вы» ты обращалась именно ко мне, а теперь дистанция выросла между тобой и твоим когда-то горячо желанным возлюбленным. Будущим отцом твоего ребенка.
Мэлл грустно улыбнулась и впервые за все время утреннего уединения со старшим сыном Николаса стыдливо поправила широкое одеяние, скрывающее то, что юная жена уже на сносях:
– Говорить о моем «интересном» положении в обществе – неприлично.
– А мы и не в обществе, – Герман повторил свой театральный взмах руками, который обычно увещевал о начале очередного наказания несчастной души. – Собрание неугодных, если пожелаешь. Верх неприличия.
– Быть женщиной – высшая мера наказания, сродни той, что досталась тебе. – Мэллори обняла живот руками и вся будто скукожилась, склоняясь к земле. – Теперь я понимаю, о чем говорила тетушка. Но я не справилась – и теперь должна стыдиться собственного существования до конца своих дней.
Разноцветные перья мерцали в свете розовых софит. Я завороженно наблюдал за образом очаровательной танцовщицы бурлеска, которая двигалась под музыку, существуя в гармонии движений. Корсет пыльно-розового цвета не стеснял движений ее красивых форм – девушка расплывалась в мелодии, очаровывая зрителей поблескивающим шармом, посылала в зал томные взгляды и сценические улыбки.
