Мистер Ноббс приезжал в дом семьи своего работодателя несколько дней подряд.
Рана, полученная Николасом во время ночного набега Макты в аптеку, оказалась колотой, и внутренние органы старика задеты не были. Однако произошедшее во что бы то ни стало должно было оставаться тайной, а потому – к помощи действующего лекаря глава семьи обращаться отказывался.
Спустя пару дней после происшествия Герману было поручено привезти домой подмастерье мистера Эггерта – Уилли. Потому как Бодрийяр-старший требовал к себе повышенного внимания и с каждым днем желал общаться с членами семьи все меньше и меньше.
Ангелина была единственной, кого мистер Ноббс мог пригласить к постели больного в любое время суток. За завтраком, в начале каждого дня, она передавала волю отца сыновьям и обреченно качала головой, добавляя: «Теперь дела пойдут совсем худо».
Было ли то пророчеством или же несчастья теперь преследовали семью из-за роковой ошибки Германа на его «рабочем» месте – судить было невозможно. Однако уже через три недели после смерти четы Наороджи, когда Валериан взял на себя роль полноценного управляющего фармации по наказу родителя, в вечернее, уже нерабочее время в аптеке Бодрийяров случился пожар. Первым об ужасающем происшествии узнал старший сын, подъезжающий в кэбе к монументальному зданию, в котором и располагалась «Фармация Б.»
С виду ничего не предвещало беды, но стоило юноше расплатиться с кучером за поездку, входная дверь в лавку отворилась, и на улицу повалил дым. Валериан, взмокший и грязный от копоти, бросился к родственнику с тем рвением, что было присуще ему только в раннем детстве.
– Подвал! Подвал в огне! – отчаянно кричал Вэл.
– Остались ли внутри люди?! – в панике вопрошал его брат, рвущийся в сторону фармации.
– Я был один! Прошу тебя, не ходи!
События складывались с горькой иронией. Потушить невесть откуда взявшееся кострище в подсобном помещении Бодрийярам помогли Ларсоны, недавно открывшие лавку со снадобьями за углом.
Той ночью именно Том Ларсон был в списке «конкурентов», с которыми Герману следовало разобраться.
Торговый зал почти не успел пострадать. Черными, жуткими всплесками копоти были покрыты лишь стены кабинета Николаса. Стеллажи и мебель лишь слегка обгорели и требовали реставрации. А вот от ковра, крышки люка и пола вокруг него оставались лишь почерневшие доски, при малейшем контакте с которыми их структура рассыпалась в угли.
Утомленные и измученные братья вернулись домой к рассвету. Отсутствие отца в фармации позволило им сплотиться внутри кошмара наяву и действовать сообща, втайне от всего мира – как когда-то давно, до тех роковых событий, что отрезали Германа от собственной семьи навсегда.
Пока юная (и уже глубоко беременная) супруга Валериана проливала горькие слезы на плечо его посеревшей от пепелища рубашки, старший брат взял на себя ответственность за передачу информации.
Сонную, но уже поднявшуюся мать Герман застал в коридоре, на пути к той комнате, что была выделена больному под уединение. На подносе она несла прохладный компресс и блюдце с чистой водой.
– Господь милостивый! – охнула женщина, теперь разумно удерживая ношу с блюдцем двумя руками. Слуг Николас к себе не подпускал, а потому в подношении необходимого хозяйка дома уже приобрела сноровку. – Что же с тобой приключилось?
Чумазый и взведенный Герман не спешил шокировать Ангелину. В последнее время эти двое встречались редко, потому как сын отчаянно боялся демонстрировать то, во что он окончательно превратился, единственной женщине, которую любил.
– Мама… – аккуратно начал он, придерживая ее руку. – Скажите, как рана отца?
– От раны всего ничего… – миссис Бодрийяр опустила голову. Настолько понурой и посеревшей дети не видели ее никогда – словно мужчина, скрывающийся в их общей спальне, никогда не был тираном и не издевался над ней пуще всех остальных домашних. – Да только все равно не встает. Мистер Ноббс говорит, болит не его тело, а душа.
Старший сын непроизвольно скривился. Он не желал смерти отцу, но в том, что у того имелось что-то похожее на душу, отчаянно сомневался.
– Так что случилось, Герман? – продолжила мать, вновь воспряв от своей преждевременной скорби по еще живому мужу. – Это из-за…
Ангелина сглотнула.
О том, чем занимался ее любимый ребенок, в доме говорить было не положено. Не только потому, что работу «уборщика» считали невидимой и держали под семью замками, но и потому, что однажды эта женщина не смогла отвоевать для своего чада лучшую судьбу.
