И тут же, над телом, вздумал исполнить зарок. Он обрядился в царские одежды Дария, взятые как добыча, чтобы потрафить невесте, и таковым перед ней предстал.
– Статира, – молвил он, – будь мне женой!
Но персиянка, только что с плачем взывавшая, слезы не проронила.
– По нашему обычаю, мне предстоит три года скорби, – ответствовала она. – Я погубила своего отца.
Вставши на колени, Барсина в кровь расцарапала лицо, а сбросив плат, стала посыпать голову пеплом, благо что на войне его в достатке…
С царскими почестями схоронив супостата, Александр встал станом на Гирканском море, чтобы в благодатных землях дать роздых лошадям и войску. Здесь было вдоволь трав, вина, овец, рыбы и прочих съестных припасов, однако вместе с тихим плеском зелёных волн он вновь услышал ропот, как и в заснеженных, студёных горах близ Персеполя. Обоз, в котором македонцы везли свою добычу, был перегружен всяческим добром, одеждами, коврами, серебром и золотом; многие тысячи мулов, ослов, верблюдов, коней и слонов, коль выстроить в порядок, заняли бы площадь поболее, чем войско. Тележный скрип и крики погонщиков слышались на сотни стадий, пугая мирных жителей, пыль поднималась до небес и заслоняла солнце, а по ночам костров насчитывалось более, чем звёзд.
Но воины роптали, и самым слышимым стал голос Пармениона. После того как Александр сжёг живьём его сына Никанора, посмевшего невзначай нарушить клятву, сей воевода затаил обиду. И ныне вопрошал:
– Куда идём? Зачем? Всё уже есть, и Эллада отомщена, и Дарий мёртв. И царь наш обрядился в одежды перса! И проскинезу требует! Что ещё хочет он, коль не берёт ни серебра, ни злата? Власти над миром? Но власть мила и зрима, когда ты видишь лица своих подданных. Как видишь ряд фаланги. Здесь же не озреть даже пространства. Люди и вовсе подобны пыли на сапогах пехоты…
Он, на правах старейшего воеводы, говорил громко, и шёпотом ему вторили фаланги, сбиваясь по ночам вокруг костров. И ропот этот напоминал боевой клич «Вар-вар!»…
В иное время, в ином бы месте царь Македонии немедля казнил Пармениона, распял бы на кресте его тело, дабы сохранить воинскую душу, как казнят рабов, но на берегах ласкового моря Александр и сам был в раздумьях, и вопрошал:
– Куда иду? Зачем?
И тайно отвечал себе так, как отвечал своему поединщику в схватке на дору близ Ольбии, охваченный болезнью аспидной чумы:
– Я не любил ещё…
Здесь, на берегах Гирканского моря, он думал о скорбящей Барсине, но часто призывал к себе Таис Афинскую, которая своим образом возрождала прежние чувства к жене учителя, Пифии. Но даже не прикасаясь к ней, лежал на ложе в походном шатре, взирал со страстью и отправлял обратно. Ибо жаждал не соития – любви – и искал её! Варварская стихия естества, разбуженная прелестной гетерой, довлела над его сущностью, пытала огнём, и он горел, как Никанор, нарушивший клятву. Но не мог сказать об этом его отцу. И только потому не прибил его медными гвоздями ко кресту и не воздел, как воздевают раба, а благоволя, потрафляя чувствам, отослал править в Экбатану.
Из всего старейшего македонского рода Пармениона остался близким лишь его сын Филота, бывший послушным и молчаливым, но с разумом в очах…
Тут же, на берегах Гирканского моря, к нему и явилась царица омуженок Фалес, коих в Элладе прозывали амазонками. С устья реки Ра она привела с собой триста полуобнажённых всадниц, у которых, наперекор поверьям лживым, обе сочные перси выпирали, словно холмы, поскольку вовсе не мешали стрелять из лука. Иное дело, правый сосок прижигали раскалённым камнем, дабы укротить буйство женской плоти и, напротив, извлечь мужское начало.
– Ты храбрый воин, – промолвила царица. – Слухом о тебе земля исполнилась, забрюхатела славой и плод понесла. Хочу принять твоё семя. Родится сын, отдам тебе, но коли дочь – не обессудь, возьму себе. И воспитаю воинственную деву.
Не только речи изумился Александр, внимая ей без толмача, и не сходным обычаем был поражён – совокупляться в летний праздник Купалы; он ощутил с царицей родственную связь. Омуженки в соитие вступали, не ведая любви, во имя продления своего женского рода! И страстно её жаждали, слагая гимны в честь сего чувства. Они воспевали то, чего не изведали, как воспевают божество, кумира, зримого в храме, но воплощённого в бездушное дерево либо холодный камень. Фалес была прекрасна образом и, невзирая на грубость варварского нрава, весьма обольстительна. Разве что синий взор её был холоден, зато грели, как солнце, золотистые пылающие космы, ниспадающие до конского седла.
Царь самолично избрал триста самых отважных витязей, в купальскую ночь привёл к берегу моря и тут позрел преображение омуженок. Дерзкие, воинственные девы, сразившие уже не одного врага и испытавшие вкус ратного духа, вдруг сделались покорными воле мужей, предпочтя строптивости своей их сильные руки. Они оказались женственнее гетер, обученных тайнам обольщения, нежнее пенной Афродиты, и мёд с их уст истекал так долго, что изрядно примучил македонцев, покуда наступило утро.
