Впервые за всё время похода Александр ощутил, как скуфские летучие конницы и пешие ватаги вяжут и сковывают подвижность и ударную мощь фаланг. Ко всему прочему, налёты супостата были так внезапны и стремительны, что македонцы не поспевали выстроиться в боевой порядок. Мелкие бесконечные стычки изматывали больше, чем сражения, приносили ощутимые потери, и пополнять полки возможно было лишь за счёт наёмников из покорённых областей. Воюя в Согдиане, царь Македонии не раз вспоминал неудавшийся поход Зопириона и горестно вздыхал о нём, сгинувшем безвестно в недрах полунощных стран. Если бы сей воевода спасся от чумы аспидной и пришёл к Синему морю иным путем, Александр не терял бы времени, кружа по этим пыльным или гористым землям, не всматривался бы во всякий час, оборотясь в полунощь, не ждал бы, что принесёт сей ветер – облачённых в чешую, неуязвимых сарских саков, массагетов в воловьих панцирях или вовсе неведомый народ, однако же в ненавистных скуфейчатых шапках…
Порой вздыхая и размышляя так, он мысленно звал:
– Зопир! Зопирион!..
И как-то раз дозвался! Сын Пармениона Филота, бывший теперь на месте отца, однажды сообщил, будто порубежная стража на Оксе пленила несколько саров, и среди них есть двое, что изъясняются между собой на иллирийском наречии. Ошибки быть не могло, поскольку мать воеводы сама была иллирийкой и Филота с детства владел двуязычием. Не пользы для, но любопытства ради царь велел доставить пленников к нему в шатёр и здесь узнал в одном посыльного гетайра из свиты Зопириона!
Пленник тоже признал царя, но глянул исподлобья и ещё сильнее скосил уста, поскольку, обезображенный палицей, был косоротым. Целый сонм вопросов роился в мыслях Александра, но, узрев вызов во взгляде иллирийца, лишь спросил:
– Что стало с моим полководцем Зопирионом?
– Жив воевода и здравствует, – ухмыльнулся тот, озирая персидское одеяние властелина Востока.
Дабы не уронить достоинства, царь более не пытал гетайра, однако же сказал:
– Я отпущу тебя… Пойди к Зопиру и передай мою волю: хочу позреть его. Пусть явится на порубежье при Оксе.
– Ну, сие вряд ли случится, – промолвил косоротый. – Не пожелает встречаться воевода. Тем паче говорить… Ну разве что на ристалище!
– Ступай и донеси мое слово! – прикрикнул царь, теряя хладнокровие от заблуждений мысли.
– Добро, – смирился пленник.
В условленный день в сопровождении агемы и своих гетайров Александр пришёл на Окс и, словно в поединке, всё ещё хромая, – кость не срослась, – выдвинулся далеко вперёд строя своего войска и встал безоружным, зажав в деснице лишь рукоять бича. Предчувствуя измену воеводы, он мыслил не убить его, но выпороть, как беглого раба.
Зопир заставил ждать и явился ровно в полдень, когда палящее солнце вошло в зенит и нестерпимо разогрело доспехи. Пот заструился из-под шлема и солью обжигал лицо. Признать воеводу было мудрено: облачённый в чешуйчатые латы, он весь блестел и переливался в лучах, словно самоцветный камень. Сары умышленно начищали свои брони, дабы слепить супротивника на бранном поле.
Зопирион держал в руке один лишь скуфский восьмиколенный бич.
– Ты меня предал, – вымолвил царь. – Ты променял достоинство эллина на долю варвара.
– Нет, Изгой, – гордо и с вызовом ответствовал полководец. – Я остался тем, кем был изначально.
– Но ты, спасая жизнь, вкусил гноя, чтобы излечиться!
– И гноя не вкушал.
– Как же ты спасся? – непроизвольно вопросил царь.
– Отрёкся от мысли похищать чужие святыни, – проговорил Зопир. – И мой совет тебе: отрекись и ты. И в тот час избавишься от чумы, что довлеет над тобой.
– Если что-то и грозит мне, изменник подлый, то только слава! Которая переживёт тысячелетия! А твоё имя предадут забвению!
Воевода и глазом не моргнул, взирая, словно сфинкс.
– Мне ведомо, ты исхитрился и взял Авесту как приданое и кары избежал. Но вдругорядь и хитрость не поможет. Хоть у народов скуфи тот же обычай, когда святыни стерегут девы, никто из них не преподнесёт Весту и не пожелает за тебя замуж. По их разумению, Вещество можно добыть лишь в том случае, когда любовь взаимна и обоюдоостра, как сарский меч. Ты, Александр, и в самом деле сын Раза, но, покуда не отринешь страсть к чужим святыням, будешь обречён на одиночество, ибо утратил собственное Чу. И ныне мыслишь обрести чужое. Носил одежды фараона и вот уже облёкся в персидские… Коли не внял моему слову, ступай и поищи!
Сказал так, засмеялся и, поиграв бичом, пошёл, как победитель с поля брани. Царь вскинулся и было вознамерился кликнуть агему или знак подать гетайрам, однако был ослеплён сиянием чешуйчатых лат супостата, да ещё пот заливал глаза. Когда же проморгался, заслонясь рукой, вдруг позрел, как из мутных вод Окса восстал бесчисленный боевой строй скуфской пехоты, готовый заступить путь. Агема всполошилась, в единый миг взяла царя в кольцо и повела прочь, поддерживая под руки, дабы скрыть хромоту его. Кровь застучала в жилах так, что вдруг открылась рана.
