Философ обернулся и позрел отрока – несмотря на зимнюю стужу и снег, в сандалиях и летнем гиматии, котомка за спиной. Он зяб и, поджимая поочередно ноги, грел, как делают это гуси.
Сосуд в руке дрогнул, и золотые чернила чуть только не плеснулись на отверженный труд.
– Ты из Стагира? – спросил Арис.
– Да, отец, я прибыл в Афины на македонском посыльном корабле…
– Отчего называешь меня отцом? Как твоё имя?
– Мне имя Никомах, – промолвил отрок, согревая уши. – Так назвала меня мать.
Арис встрепенулся:
– А как имя матери?
– Гергилия… Она и прислала, чтобы получить науку. Я сразу же признал тебя. В Стагире на площади давно установили памятник. Я зрел его с детства… Но каменный ты более похож на философа.
Ноги Ариса подломились, и он ощутил на своём лице горькую влагу. Но это были не слёзы – взошедшее солнце стало плавить снег, обращая его вновь в грязную воду…
Возвратившись из Великой Скуфи, странствующий философ в первую очередь отправился к матери в Стагир, бывший тогда под покровительством Македонии. Он надеялся там отдохнуть от долгих путешествий и описать свои хождения в неведомые земли, пока свежи в памяти чувства. Но более того, испытывая все эти годы сильное влечение к избраннице своего отрочества, Гергилии, намеревался навестить её, дабы узнать, теплится ли ещё юная страсть прекрасной и всегда недоступной девы. После двухмесячных морских скитаний, нанимаясь на купеческие суда простым гребцом, он был уже близко от родины и, налегая на вёсла, с трепетом ждал торжественной минуты. Но поскольку сидел спиной к берегу, то приближение его мог видеть лишь украдкой, оглядываясь, и вдруг прервался барабанный бой кормильца. Гребцы вскинули вёсла, замерли, исполняя команду, и только тогда философ смог обернуться…
В гавани догорали корабли, а за разрушенной крепостной стеной Стагира вздымались чёрные дымы – всё точно так же, как над Ольбией во время набега!
В первый миг показалось, сей вид ему грезится, вызволенный из памяти прежним страхом. Но, помедлив, кормилец вновь ударил ритм и переложил кормило, направляя судно в сторону от причалов, к скалистому берегу, поблизости от которого стояло на якорях несколько спасшихся торговых галер. И, встав к берегу бортом, Аристотель наконец-то воочию позрел, что сотворилось с городом: некогда прекрасный и близкий сердцу, Стагир, украшенный многими храмами, зримыми с моря, скульптурами богов, воздетыми на столпах, дворцами с колоннадами, ныне лежал в руинах, среди которых бродили люди в траурных серых одеждах. Нашествие уже схлынуло, словно потоп, оставив после себя мерзость разорения, и философ ни на минуту не сомневался, что варвары приложили к этому зловещую руку. Но люди с уцелевших судов сказали, что разрушил город царь Македонии Филипп – наказал за непокорство его воле, вынудил подписать договор и удалился.
Тогда Арис, не дожидаясь расчёта, прыгнул с борта в воду и поплыл. Кожаная скуфская одежда скоро напиталась водой, отяжелела и потянула ко дну, так что он едва достиг берега. Однако же, словно сам варвар, не переведя духа, выскочил на сушу и устремился к Стагиру. Повсюду валялись ещё кровоточащие трупы, раненые звали на помощь, но обезумевшие люди не внимали и пытались спасти имущество из развалин. Вечерний бриз прижимал дымы к земле и забивал дыхание; словно отравившись этим веществом разора, он тоже стал звать, как раненный, выкликая имя возлюбленной, но на него никто не обращал внимания.
Дом Гергилии, славящийся на весь Стагир причудливыми узорами из камня и некогда утопавший в зелени, перевитый виноградными лозами, выгорел изнутри, рухнувшая кровля заполнила битой черепицей всё его пространство, и сыскать кого-либо живого там было невозможно. Серый ветер вздымал серую золу и трепал обугленные плети винограда как раз напротив окна возлюбленной, к которому он приходил в юности, чтобы поиграть на лире. Она же в то время была уже просватана за богатого афинянина и, соблюдая обручение, не имела права не то что открывать окна, но даже слушать и всё равно слушала, ибо он зрел её смутный образ в глубине комнаты. Отцу Гергилии был ненавистен диктат Македонии, как и её цари, а родитель Ариса, Никомах, в то время был ещё жив и служил придворным лекарем царя Аминта. И Арис уж никак не мог претендовать на руку обольстительной, манящей, но слишком ещё юной Гергилии: тогда ей было всего двенадцать лет. Поэтому, когда однажды нетерпимый отец избранницы застал его в саду, это решило дальнейшую судьбу Ариса. Он не отказался от возлюбленной, но замыслил доказать её родителю, что может самостоятельно принимать решения, существовать без отчей опеки, и, по сути, в семнадцать лет от роду сбежал из дома, отправившись в Афины.
С той поры он больше не видел Гергилию, но всегда помнил о ней.
И вот теперь, стоя возле порушенного заветного дома, он мысленно обращался к богам и призывал их спасти избранницу. Пусть даже ценою потери – если до нашествия царя Филиппа она была отдана замуж за обручённого с ней афинянина и покинула Стагир…
