Наверное, подобными мыслями терзался близкий друг Ариса, Гермий из Атарнея, также бывший учеником Платона. Дабы избегнуть мирских искушений, уйти от правил жизни обыденной, которую полагалось вести вольному эллину и всецело предаться наукам, сей увлечённый академик ещё в юном возрасте, неосмотрительно протестуя против природы, ввергающей в соблазны удовольствий, оскопил себя.
Вернувшись же в свои пенаты, под отчий кров, он мыслил удивить мир философскими трудами и поэзией, воспевающей то, от чего бежал, – стихию и красоту тонких чувств между мужчиной и женщиной, рассматривая их, как великий дар богов. И всё у него было: богатство, чтобы не думать о хлебе насущном, сотни рабов, чтобы самому не проливать пот на нивах, сады для уединённых творческих прогулок, много пергамента, ибо поблизости был город Пергам, чернил и перьев. Но вдруг умолкла лира, что звучала прежде и манила разум и которая неведомым образом рождала слова, сами собой укладывающиеся в магический ряд строк. Он взирал на прелести женщин, как если бы взирал на пустоту или песок пустыни; он прислушивался к себе, но чувства стали глухи, словно душа возвышенная внезапно сорвалась и пала наземь, придавленная незримым гнётом. Он собирался написать трактат о состоянии материи и её качественном изменении, полагая, что существует некий её вечный круговорот. По ещё ученической привычке, привитой Платоном, Гермий вёл дневник, записывая сиюминутные озарения и впоследствии доводя их до совершенства, однако их проблески стали редкими и скоро вообще угасли, как бы он ни напрягал свой ум. И если, к примеру, трава, как материя, поедаемая скотом, перевоплощалась в иные формы – в плоть, шерсть, молоко и, наконец, навоз, которым удобрялась земля, чтобы выметать опять же травы, тут же прервался некий круговорот, когда одна мысль возжигала другую, словно вкупе с удом Гермий отсёк сей бесконечный бег и потушил огонь вместе с плотским вожделением.
Теперь хотелось ему всё время есть и спать.
Однако и усечённый разум метался, искал выход, и тогда он избрал себе в наложницы бедную, но самую прекрасную гетеру Мизии Пифию из Асса, заключив с ней договор, что если её ум и прелести возродят в нём чувства, а старания увенчаются успехом, утраченные части тела вновь отрастут, то возьмёт её замуж. Несколько лет юная дева разделяла с Гермием его ложе и, дабы поднять свою семью из нищеты, трудилась изо всех сил, ставши изощрённой искусительницей. За это время в опочивальне философа всё обрело чувства, и всё отросло – мраморное изваяние Диониса оживало всякую ночь и потому растрескалось, миртовый посох, с коим правитель на праздники являлся народу, дал свежий побег и зацвёл, а кнут, как символ власти тирана, висящий на стене, еженощно поднимался дыбом и удлинился на целый локоть!
Но гениталии Гермия не отросли и чувства не ожили…
И вот тогда философ и единоправный правитель Атарнея воистину стал тираном, показывая свой буйный нрав на всю Мизию. Приговаривал к смерти и казнил своих подданных только самолично, причём за преступления весьма незначительные. Но кровь, пролитая его рукой, не стала удобрением, не обогатила почву так, чтобы выметался новый побег.
Истерзанный чужим опытом и печалью знаний, Арис покинул Афины. После казни первого самостоятельного сочинения Платон не рассердился на ученика, напротив, благоволил за смелость, дерзость мыслей и посоветовал вернуться в Ольбию, восстановить разорённую школу и её возглавить. В это время пришла весть, что Бион Понтийский не пережил гибели библиотеки и от горя отошёл в мир иной.
Арис не посмел ослушаться, но, когда приехал на Понт, обнаружил, что варвары не покинули город после набега, как они обыкновенно поступали раньше, а восстановили после пожара дома и остались жить в полисе вместе с уцелевшими гражданами и освобождёнными рабами. И при этом не изменили устройства и порядка эллинского – избрали городской совет, архонта и стратега, но из своих рядов, хотя повсюду теперь царили варварские нравы. Они признали Ариса, сказав:
– Это тот самый ученик, который увидел нашу скорбь и слёзы. Это зрящий эллин, с ним следует поступать по нашему закону.
И были не против, что философ восстановит башню, откроет школу, но при сем предупреждали: мол, не потерпят, если Арис станет заниматься словоблудием – так варвары называли эллинскую философию, – и поклянётся не излагать свои труды на человеческой коже. Он обещал, и клятвы принёс, и уж стал возводить леса, чтобы выстроить ярусы и лестницу в башне, однако во всей Ольбии и прилегающей хоре не смог сыскать ни одного отрока, кто бы согласился пойти в ученики. Молодые эллины уже вкусили вольные нравы варваров и теперь во всём им подражали и взирали с трепетом, отвергая отеческие обычаи и занятия. Арис не успокоился, а пошёл вдоль Понта, от полиса к полису, дабы поискать отроков, пристрастных к поэзии и науке, ибо ещё тогда задумал обучать эллинской философии тайно, чтобы не угас огонь стихии мысли.
