Однако, чтобы запереть поросят в новом стойле, потребовалась уйма времени. И всё из-за меня, потому что я постоянно делал что-нибудь не так — или, допустим, движение делал правильное, но слишком рано или слишком поздно; а один раз я даже шлепнулся. Мы вышли на улицу и постояли на свежем воздухе, я жадно вбирал его в легкие. У меня закружилась голова, и я прислонился к стене; кирпичи вокруг дверного проема были почти черные от грязи. Я заметил, как женщина взглянула сначала на меня, потом на Флора. Не успел я толком передохнуть, как они уже вернулись в свинарник. Я последовал за ними через две-три минуты. Флор чистил пустой загон струей под большим напором; я подошел слишком близко, и в лицо мне полетели брызги грязи. Я с омерзением отвернулся и только тогда заметил, что вода — или грязь — приятно освежает. Жена разбрызгивала пенное средство там, где основная грязь была уже вычищена. Она прервала работу и что-то мне сказала, с некоторым запозданием я понял смысл сказанного: мне предлагалось заняться уборкой в проходе. Совсем недавно он был еще чистым, но теперь, в самом деле, весь оказался истоптан. Не успел я прибраться в проходе, как Флор крикнул, чтобы я бросал это дело и шел за ним, и мы опять вернулись в первый свинарник. Тем временем подъехал грузовик, женщина что-то крикнула и ушла. Вслед затем раздался громкий звук, не смолкавший четверть часа или дольше, — это напоминало вой невыносимо громкой сирены. Звук наконец прекратился, грузовик уехал, и женщина вернулась к нам. Она сняла свою синюю куртку, и я обратил внимание на ее мускулистые руки и на вены, проступавшие под кожей.
Мы проработали до вечера, с двумя небольшими перерывами, причем я и в перерывах почти ничего не ел, только воду пил. Часов с пяти я ждал, что он вот-вот отпустит меня домой, но только в полвосьмого Флор сказал, что на сегодня хватит. Он указал на каморку, откуда утром достал для меня вещи. Это была котельная; в углу висел маленький умывальник.
— Хочешь, умойся там, — сказал он.
— Спасибо, — ответил я, принес из машинного сарая свою одежду, умылся и переоделся. Свернув комбинезон, я положил его вместе с перчатками на резиновые сапоги, которые выставил рядом с прочей небрежно расставленной там обувью.
Флор закрывал ворота машинного сарая, когда я направился к автомобилю.
— До завтра, — сказал я.
— Ага, — сказал он и почесал в затылке. — Только не опаздывай так сильно. Мы обычно начинаем в пять.
Дома я сразу же отправился в душ. Я долго стоял под струями горячей воды, несколько раз намыливался, усиленно тер щеткой ногти и пальцы, дважды вымыл голову шампунем. Наконец выключил воду и вышел из кабинки. Вытерся, переоделся в чистую одежду. И еще раз позвал кота, который, когда я вернулся, сидел у двери, но тотчас удрал, лишь только я протянул к нему руку. Пустое дело, он не показывался, точно чувствовал себя обманутым или, по меньшей мере, оскорбленным. Я закрыл за собой дверь и, с непросохшими волосами, отправился к Инес. Меня здорово приободрила скорость — я ехал быстро и срезал повороты, что недурно удавалось и на «Сеате» с его довольно низкой посадкой, — бодрил и зимний воздух, обдувавший виски через приспущенное стекло.
Я опасался, что она не откроет, — мы в тот день условились в семь; но она отворила дверь и поздоровалась со мной, как обычно. Единственное — она не спросила, чего я желаю выпить, а повела прямо в спальню, где на ночном столике стояла наполовину сгоревшая свеча.
Пока мы раздевали друг друга, пока я наслаждался терпким ароматом джина на ее губах и языке, я спрашивал себя, заметит ли она что-нибудь, заметит ли, что моя кожа пахнет не так, как обычно, что она пахнет как кожа другого мужчины, — и вдруг на меня снизошло счастье, самому мне непонятное блаженство.
— Что с тобой?
— Ничего. Иди ко мне.
В странную историю я, однако, ввязался. Целый день я чувствовал себя уязвленным, и дальше буду так же себя чувствовать. А виновник моих расстройств, пожалуй, ничего такого и не хотел. Но не унижать меня он не мог, оттого что я сам его к этому провоцировал — провоцировал каждодневным своим появлением, то есть на известный период каждодневным. Я сам хотел, чтобы он меня унижал. Почему мне этого хотелось? Пусть он оставит Инес в покое, исчезнет! А все, что происходило сейчас, казалось мне необходимой подготовкой. Если бы я — приведу пример моих тогдашних прожектов — однажды ночью расклеил на дверях свинарников большие фотографии, на которых он был бы запечатлен вместе с Инес (впрочем, такие снимки нужно было еще раздобыть), то я мог бы твердить себе: он так меня унизил, он ничего другого не заслуживает… Я рассмеялся, представив себе, чего бы такого я мог еще отколоть, — и тем не менее я хорошо понимал, что ничего забавного во всем этом не было, что тут нечто совсем иное, не просто шуточка для препровождения времени, выдуманная со скуки. Или Инес стала для меня настолько важна? Нет, дело было не в том…
