На это я сказал, что ищу фермерское хозяйство, где можно пройти что-то вроде практики. Свиньи — у них ведь есть свиньи? во всяком случае, мне так сказали, — свиньи меня интересуют в первую очередь. Дальше я поведал, что уже огляделся в здешних местах и решил для начала спросить именно у него, в частности из-за новой постройки, бросающегося в глаза нового хлева, недавно начатого, — чтобы его достроить, лишние руки не помешают. Я, само собой, понимаю, зимой меньше работы, а на стройке, возможно, сейчас и вовсе нечего делать, но для того, чтобы чему-то обучиться (да-да, мне предстоит многому обучиться, познаний в сельском хозяйстве у меня, по сути, нет никаких), зима — это самое что ни на есть идеальное время. Я сказал, что хотел бы остаться на полгода.
— Какое у тебя образование?
— Учился в университете, — отвечал я. — Германистика и англистика.
Его взгляд остановился на моей куртке, еще мало ношенной, с нашивкой «Aspen, СО».[5]
— На что мне кто-то, кто будет только путаться под ногами, — объявив это, он переменил позу и оперся рукой о дверь. Похоже, собираясь ее закрыть.
— Но можно хотя бы попробовать.
Он пожал плечами.
— Не вижу ни малейшей причины. Мы и так справляемся.
Несколько секунд я не знал, что на это сказать.
— Хорошо, — ответил я, — попытаю счастья в другом месте. Может, кто из твоих соседей поумнее.
Покачав головой, я повернулся и пошел прочь. Я был наполовину раздосадован, зато другая моя половина (причем большая) испытывала облегчение. Ведь все, что я здесь наговорил, было не слишком всерьез.
— Обожди, — сказал Флор, когда я уже подходил к машине; я остановился и оглянулся. — Как тебя звать?
Значит, он в самом деле не знал, кто я такой.
— Вальтер, — ответил я. Имя я придумал, пока сюда ехал.
— Попробовать, пожалуй, можно.
Мог ли я отступить? В конце-то концов, я же не на полном серьезе говорил… И однако — достаточно мне было взглянуть на Флора, на его заскорузлую от грязи одежду, на его невыразительное лицо, и вспомнить при этом об Инес, чтобы увериться: обратного пути не было и быть не могло. Слишком легковесно, слишком нелепо, а главное, чересчур безобидно было бы сказать: «Это была шутка. На самом деле, я совсем не потому приехал. Хотел кое о чем тебя спросить. А именно: она знает? Я о твоей жене. Она в курсе?» Так что я молча залез в машину, решив покуда держать эти вопросы при себе.
На следующее утро я приехал незадолго до восьми. Я припарковался не прямо перед домом, как накануне, а на бетонированной площадке перед длинным машинным сараем (трое его ворот были закрыты) и посигналил. Потом выбрался из машины и остановился в ожидании. Прошло немного времени, и из свинарника вышел Флор, окутанный теплым облачком испарений. Не глядя на меня, он прошел вдоль стены, открыл какую-то дверь, на несколько секунд зашел внутрь, затем опять появился, держа под мышкой одежду, пару перчаток и резиновые сапоги.
— Доброе утро, — сказал я.
Он сдвинул маску с лица.
— Посмотри, годится ли тебе, — сказал он.
Я взял вещи, которые он мне протянул.
— Где можно переодеться?
Флор приоткрыл створки ворот.
— Здесь, — бросил он.
Я переоделся между машинами, он ждал снаружи. Наконец я вышел. Одежда была широковата, висела на мне мешком. Я натянул перчатки; они были новые и подошли в самый раз. Флор протянул мне маску. Я отказался, сказал, что хочу попробовать так. Он сложил ее и засунул в карман на груди.
— Шапку тоже не хочешь?
— Нет.
— Тогда пошли, — сказал он.
Едва ступив одной ногой в свинарник, я пожалел, что отказался от маски. В лицо мне шибануло въедливым, горячим воздухом. Положим, это был воздух, но мне он показался чем-то таким, что препятствовало дыханию, вроде какой-то гадкой жидкости, вдыхать которую наотрез отказывалось все тело, — или вроде отравляющего газа. Глаза у меня заслезились. Мы прошли между длинными рядами стойл, в которых на растрескавшемся бетонном полу лежали и стояли грязные, покрытые ссадинами свиньи всевозможных размеров, пока не добрались до пустой загородки и не остановились перед ней. Стены почти до потолка были облицованы керамическими плитками, некогда белыми (вопрос только, как давно это было?). Всё кругом — животные, предметы и мы сами — всё было облеплено мухами.
