Хотя до выходных я проработал всего три дня, но чувствовал себя вконец измученным, разбитым. В субботу я проспал до десяти и днем был не в состоянии чем-то заняться. Вечером набросал две коротких заметки и отослал их Паркеру, которого уведомил, что несколько недель вынужден буду работать меньше обычного и не смогу часто появляться в редакции, а тот в ответ только хмыкнул и сказал, что отлично меня понимает. Будь его воля, он сделал бы то же самое, да только он не может себе этого позволить, не может «отчалить». «Капитан обязан оставаться на борту», — произнес он с особым ударением. На это я ответил, что у меня ситуация временная и я совершенно не собираюсь отчаливать.
В воскресенье усталость еще не отошла, руки и плечи ломило хуже, чем накануне, но все же я проснулся рано и провел весь день в гостиной, сидя с книгой в кресле, положив ноги на низкий стеклянный столик. Кот, в субботу опять объявившийся, дремал рядом со мной и время от времени урчал на особый лад — требовал, чтобы я его погладил.
В понедельник в пять утра я вошел в свинарник. Флор с женой — ее звали Гемма (в моем присутствии Флор к ней по имени не обращался, но на кухонном столе лежала сельскохозяйственная газета, присланная на ее имя, таким образом я узнал, как ее зовут, а заодно выяснил, что раньше мы ни разу не встречались) — с трудом волокли за задние ноги дохлую свинью; протащив по проходу, они оставили ее у противоположной двери. Гемма взяла свисавший с водопроводного крана кусок полупрозрачной ткани, напоминавшей тюль (такую я раньше видал на грядках с овощами в полях и садоводствах), и прикрыла тушу. Сделав несколько шагов, я остановился.
— Доброе утро, — крикнул я.
Флор со всей силы хлопнул ладонью по кафельной стенке — звук был как от удара плетью — и заорал:
— Ты куда пропал?
Я испугался. До сих пор с выдержкой у него было все в порядке. Безусловно, я выглядел провинившимся: до меня только сейчас дошло, что я совершил ошибку. Я не учел, что они работают без выходных. В то же время стало очевидным, что они все-таки во мне нуждались, каким бы недотепой я им ни казался.
— Виноват, — ответил я.
— Или являйся вовремя, или не приходи вовсе, — сказал Флор, опустив руку.
С тех пор у меня долго не было ни единого свободного дня.
Прошло около трех недель — начался новый год, а с ним и сильные морозы, — и я настолько втянулся в работу, что она уже не выматывала меня без остатка. Иногда я умудрялся поздним вечером отослать хоть что-то в редакцию, и даже статьи для своей еженедельной колонки отправлял пунктуальней, чем раньше. Я чувствовал, как мое тело становится более крепким, упругим, и сама моя походка изменилась: я иначе поднимал ноги, шире ступал. Только к вонище я так и не сумел привыкнуть, несмотря на то что со второго дня надевал маску. Эта разъедающая вонь вызывала у меня (как и у Флора с Геммой и даже, по моим наблюдениям, у некоторых свиней) неотвязный сухой кашель, болезненный и мучивший меня особенно перед сном.
