— На завтра у нас все готово? — спросил я.
— Нет. Сейчас отправлю тебе парочку сообщений информагентства.
Я вернулся к своему столу и занялся препарированием сообщений, которые меня уже поджидали. Раньше даже в наискучнейших редакциях, где мне доводилось работать, обычно бывало шумно, а в наши дни только и слышно, что стрекотание клавиш, и даже оно становится все тише; лишь изредка кто-нибудь поговорит по телефону.
Перед тем как уйти, я опять постучался к Паркеру.
— Не бери в голову, — сказал я. — Ведь, в итоге, все равно занятно читается — разве нет?
Он покачал головой.
— Нет, — ответил он.
Я часто поражался тому, насколько остро люди иногда всё воспринимают; эту способность я давно утратил, о чем, впрочем, не слишком печалился: ведь сожалеть о чем-то — это тоже своего рода способность. Я стоял у лифта и ждал, когда раскроются створки, но тут в моей голове мелькнула одна мысль, и я опять вернулся в кабинет Паркера.
— Знаешь, о чем я сейчас вспомнил? Ты в самом деле над ним прикалывался. Из-за его отца. Не помню только, что в нем такого было.
— Экоактивист. Адепт какого-то эзотерического учения. Питался исключительно овощами, никаких средств передвижения не признавал, всё пешим ходом, мылся холодной водой и только на свежем воздухе, даже зимой. Над этим многие подтрунивали. Но чтобы я дразнил Флора из-за его отца — такого не припомню. Не исключено, конечно. Я вообще быстро забываю все неприятное. Однако личных причин, чтобы раздувать эту историю, у меня не было. К сожалению, не было. Мне было бы даже приятней, имейся на то личные причины.
Часом позже я был на аэродроме. Разбег, курс на север, машина быстро набрала высоту. Такой идеальной погоды для полетов в нынешнем году еще не было: ни воздушных ям, ни болтанки. Миновав город, я развернул самолет, так что город опять показался в поле зрения, и, обогнув его, полетел на юг. Подо мной простирались пожухлые пустые поля; некоторые были уже перепаханы. Постепенно полей становилось все меньше, а светло-зеленых прямоугольников лугов все больше, потом потянулась лесистая местность. Было тут и несколько деревушек, их очертания с каждым годом выглядели все более рваными, и все ярче сверкали панели солнечных батарей и голубые пятна плавательных бассейнов.
Ближе к предгорьям я сбавил скорость и немного снизился, а перед лысым холмом, виденным мною из усадьбы Флора, опустился еще ниже. Со всей отчетливостью я различил буквы, сколоченные из досок, выкрашенные в ярко-красный цвет и все вместе составлявшие слово «УКРАДЕНО». Буквы эти, пускай не такие громадные (метра полтора в высоту, так что в длину слово получилось метров десять-двенадцать), напомнили мне знаменитую надпись, которую я часто видел в Лос-Анджелесе;[2] вот только количество букв немного не совпадало. Здесь надпись смастерили совсем недавно. Я дважды облетел холм, затем продолжил свой обычный маршрут.
Приземлившись и зарулив на стоянку, я еще малость поболтал с другими авиалюбителями, собравшимися у домика хозяина аэродрома, курившими и потягивавшими «Ред булл» из банок, купленных здесь же в автомате. Они обсуждали, не отправиться ли сообща еще куда-нибудь, но я сказал, что у меня куча дел и я с ними не пойду. На это один из присутствующих спросил, не заболел ли я. И верно, я обычно с ними ходил, а то и сам проявлял инициативу и, в принципе, любил посидеть в компании. Было еще не поздно, когда я переступил порог своего дома. Кот не показывался, и корм стоял нетронутый. Я переоделся и пешком отправился в трактир.
За одним из столиков сидела компания маляров, они разговаривали по-польски или по-русски, но в основном молчали и знай себе попивали пиво — только у одного был бокал с вином. Мне сразу вспомнилась пирамида пустых ведер из-под краски перед зданием школы. Время каникул…
Моя тетушка бдительно следила за тем, чтобы я поменьше знался с деревенскими. Я ни разу не спросил, отчего она, в жизни не покидавшая поселка, до такой степени о том печется, а сама она этого никак не объясняла. Мне, допустим, очень хотелось, чтобы она, моя опекунша, не была такой строгой, однако я ее слушался, относился к ней с уважением, а когда мне исполнилось десять лет, я перешел учиться в городскую гимназию, и с тех пор положение исправилось, потому что с тамошними друзьями я мог проводить после уроков столько времени, сколько захочу.
