Мы проехали мимо сине-белого дорожного знака с названием нашего поселка. У трактира все так же стоял фургон маляров. Я разглядел, что номер на нем был польский.
— Я спрашиваю, ты уверен, что это хорошая идея?
Мы миновали деревню, и при повороте в район новостроек я взглянул на Инес.
— Я довезу тебя до дому, только и всего.
Я уже злился на себя за то, что притормозил.
Фонари отбрасывали на дорогу желтый свет, но дома оставались темными; нигде не видно было даже синеватого мерцания телевизоров. Я остановился, выключил передачу.
— Вот мы и приехали.
На двери машины включилась подсветка. Кузнечики пиликали так громко, что их концерт был слышен даже при включенном зажигании. Она опять вздохнула, как тогда, на реке, и хотела взять меня за руку, но я ее вовремя убрал.
— Ты ведь сам притормозил, — сказала она, и в этих словах прозвучала досада или упрек, причины которых мне были неведомы. — Я бы тебя даже не заметила. И тогда, на парковке, я бы на тебя и внимания не обратила, мне безразлично, чье там шикарное авто. Ты за мной гоняешься — и вдобавок создаешь видимость, будто это мне от тебя что-то нужно?
— Я? Гоняюсь за тобой?
Я расхохотался над этим нелепым обвинением.
— И я от тебя, вроде бы, не убегаю.
Загорелые бедра Инес поблескивали в слабом свете уличного фонаря, почти заслоненного высоким тисом, и не то чтобы эти бедра мне не нравились, но было в ней что-то такое, для чего я не мог подыскать подходящего слова. Было в ней что-то не то — именно это мне и не нравилось.
— У тебя мозги не в порядке, — сказал я.
— Как тебе нравится, так и думай. — Она открыла дверцу, вышла из машины и направилась к калитке. Дойдя до нее, опять обернулась. — Но если хочешь, пошли.
Чувствовалось, она не лукавит, мое поведение выглядело в ее глазах именно так, как она говорила, и притом ей было совершенно все равно, отправимся мы сейчас в постель или я уеду домой, — и меня вдруг потянуло к ней до того сильно, что я вышел из машины. Ладно, сказал я себе, один-единственный раз.
Но одним-единственным разом дело не ограничилось, наверно, это я не хотел, чтобы так все кончилось. И поскольку история на том не завершилась, непредвиденно наступил конец моему тихому существованию, в последнее время совсем лишенному событий.
Жара наконец отступила, и время от времени, чаще по ночам, по нескольку часов лил дождь, так что мне больше не приходилось поливать цветы в саду и на могиле тетушки, а бочка для воды, давно пустовавшая, стала постепенно наполняться. С окрестностей смыло пыльную желтизну, и они понемногу зазеленели.
Вопреки ожиданиям, бывать у Инес мне нравилось. Мы встречались нерегулярно, от случая к случаю. Детей я в эти посещения вообще не видел, и все шло без лишних проблем; она не расспрашивала о моей жизни и не рассказывала о себе. Разговоры сводились исключительно к тому, чего я предпочитаю выпить. Больше мы почти ни о чем не говорили, и ее удовлетворенный вздох, когда она под конец переворачивалась на спину, сгибала одну ногу в колене и смотрела в потолок, был адресован ей самой. До сих пор меня приятно будоражила мысль о том, до чего же случайными были наши встречи, которых ни она, ни я намеренно не искали (по крайней мере, я так считал), и до чего стремительно все могло бы кончиться, и я бы тут ничего не мог поделать. Впрочем, действительно ли она не искала встреч? Не прошло и месяца, как обнаружилось, что я у нее не единственный; притом не имело значения, кто был другой или даже другие; я и не пытался это выяснить. Но когда поздней осенью я узнал, что она встречается в том числе с Флором, причем уже давно, произошло нечто, крайне меня удивившее, потому что такого со мной раньше не случалось: я почувствовал себя оскорбленным. Сначала я надеялся, что непривычное ощущение скоро исчезнет, однако я ошибался. Она что, серьезно? Она спит с этим..? — спрашивал я себя все чаще, пока не пришел к выводу, что встречи с Инес уже не доставляют мне радости, и две недели у нее не показывался.
