Во всяком случае, обитатели поселка меня знали. Знали, где я живу, в какое время зажигается и гаснет свет в моих окнах, на каких машинах я езжу; знали, что я пишу для «Рундшау»[3] и регулярно бываю на аэродроме. Возможно, поэтому они считали, что и я, в свою очередь, знаю здесь всех и каждого или имею о них хоть какое-то представление. В самом деле, я еще помнил одного-другого, но об остальных даже приблизительного понятия не имел. Слишком много лет прошло… Не знал я и веснушчатого типа, обосновавшегося рядом со мной у стойки. Лет ему, пожалуй, было немногим больше, чем мне, хоть выглядел он значительно старше. Сорок пять, может, ближе к пятидесяти, волосы высветленные, уложены торчком. Одежда рабочая, как у маляров, только более темная.
— Что заказываем? — спросила кельнерша, опершись кулаками о стойку передо мной.
Я заказал маленькое пиво, и когда она поставила передо мной стакан, сначала пригубил горьковатую белую пену, особенно освежающую в жару. Обтер губы и обернулся к соседу по стойке.
— Флор соорудил такую надпись, ее даже сверху видать, — брякнул я наудачу.
Мужик, повертев в руках свой стакан, взглянул на меня. Его глаза поблескивали и все время бегали.
— Да только ему это мало поможет.
Он был пьян, язык порядком заплетался.
— Не так, что ли? Какой ему прок с того, что ты пролетишь над холмом и прочитаешь? Хотел бы я это знать…
Я сказал, что меня долго не было в здешних краях, и спросил, что все это означает: действительно ли у Флора изъяли землю и как так вышло. Это случилось пару месяцев назад, нет, прошлой осенью, ответил тот и перестал вертеть свой стакан, — Бехам («Бехам из совета общины», добавил он, как будто их было несколько) прицепился тогда к Флору. Они хотели купить у него кусок леса, чтобы поставить там несколько ветрогенераторов. Флор, дела у которого в последние годы, как и у других здешних фермеров, шли неважно, почуял свой шанс, начал с ними усиленно торговаться, однако перегнул палку. В конце концов его «для общественных нужд», как это обычно называется, лишили права владения участком, выплатив мизерную компенсацию. Потом в кратчайшие сроки проложили просеку, а Флор возьми да сооруди эту надпись — вот и все, что произошло. Чтобы поведать мне эту историю, соседу потребовалось минут десять; окончив ее, он допил пиво.
— Оттого он и лез на рожон, — добавил тот после непродолжительного молчания, причем язык у него ворочался лучше, чем до сих пор. — Всякому дураку известно, что там наверху нет ветра… Эй, Сандра, налей-ка мне еще пивка. И ему тоже. Я угощаю.
— Спасибо, — сказал я, — мне хватит. Авось в другой раз. Сейчас мне пора.
Я допил свой стакан, положил на стойку несколько монет и пошел.
— Чего? Что такое? Ты куда? — кричал он мне вслед.
До меня донеслось, как он заплетающимся языком сказал, обращаясь к кельнерше:
— Вот дурень… Этот дурень ведь только сию минуту пришел!
Каждый четверг после летучки мы с коллегами отправлялись в пиццерию. Это была моя идея. Звали обычно всех присутствовавших, но в итоге в ресторанчике «Франческо» появлялись одни и те же лица. На этот раз возможность посидеть в компании меня не прельщала, очень скоро мне захотелось побыть одному, у себя в саду. Возможно, я вдобавок ко всему прочему перерождался в отшельника? Практикант — у него единственного в нашей редакции, если не считать Паркера, было высшее образование, почти законченное, ему оставалось сдать последние экзамены и дописать магистерскую работу, — тоже пошел с нами. За столом он сидел совсем как школьник, сам практически ни слова не говорил и то и дело хихикал над любой мелочью. Оттого что он вел себя подобным образом, все остальные обращались с ним так, будто у него еще молоко на губах не обсохло. Я обратился к нему с каким-то вопросом, не слишком существенным, но и не праздным, а он в ответ опять захихикал, будто услышал шуточку. Я смотрел на него и вспоминал наших прежних практикантов. Все они были жуть как похожи один на другого. Нынешний лишь потому не обзавелся бородой, что она у него плохо росла. И вообще, случалось ли такое, что кто-нибудь из них в чем-нибудь ошибался?
— Вам даже в голову не приходит, что вы можете ошибиться, — высказал я свою мысль вслух, а он, на секунду испугавшись, сразу же опять улыбнулся. — Так кто же будет воспринимать вас всерьез?
— Что ты имеешь в виду?
— Что все вы — никчемное поколение.
— Не понимаю, с чего ты взял. Почему?
Таковы уж они все. Не мог он мне, что ли, сказать, чтобы я заткнулся? Что я и сам принадлежу к никчемному поколению? Тогда я обнял бы его, как друга, и сказал: «Ты прав. Давай-ка с тобой чокнемся». Я только головой покачал, подозвал официанта — заказать еще что-нибудь, затем опять повернулся к остальным, сидевшим за столом напротив меня. Они все еще беседовали о так называемых фрименах.[4]
— Их становится все больше, — сказал Халлер.
— Мода. Глупо, как любая мода, — заметил я (это было любимое изречение моей тетушки).
— А я тебе говорю, не мода, — Халлер поднял указательный палец и помахал им у меня перед носом.
— А что же тогда?
