Появился официант и через стол протянул мне стакан.
— Выражение некой глубинной потребности.
— Твой палец, — сказал я с раздражением. — Ты желаешь мне его продемонстрировать?
Некоторые рассмеялись, а Халлер опустил руку с таким видом, как будто он сам раньше не замечал этого жеста, столь для него характерного.
— Эти чокнутые — только пример того, как разваливается наше общество. Все договоры, общественные договоры, хочу я сказать, заключенные после войны… Я считаю, это не повод для смеха, совсем не повод.
Вероятно, идиотское впечатление произвела на меня сама его серьезность. Было бы с чего так горячиться. И что он подразумевал под «примером»? Он хотел сказать «симптом» или «выражение»?
— Мы с Паулем весной навещали одного из этих ребят. Занятная получилась история. Правда, Пауль? — произнес Бергер.
Он был немногословный тип, лет пятидесяти пяти, мне он нравился.
— Можешь прислать мне эту статью, Бергер? Я ее не читал. Кстати, Юлия, что стало с той статьей о сирийцах в бывшем отеле?
— Ее писала Петра.
Я надеялся, что удастся сменить тему, но разговор о фрименах еще некоторое время продолжался. Всякий раз, когда я слышал об этом движении, мне на память приходил один знакомый, Михаэль, сам себя называвший Майк. Иногда я встречал его на аэродроме, и он настойчиво твердил, что государства вообще не существует, что мне тоже пора бы выйти из игры, что он может мне помочь… сделать для меня паспорт…
После кофе, около половины десятого, я стал прощаться. Халлер присоединился ко мне. Я опять заметил быстрый, бегающий взгляд практиканта. Он, наверно, спрашивал себя, не пора ли и ему уходить, однако решил остаться — потому что большинство еще сидели за столом.
Нам с Халлером было по пути. Мы шли переулками старого города, и кругом бурлила жизнь: студенты, вернувшиеся на каникулы в родной город и развлекающиеся, как умеют… гимназисты-старшеклассники, с гордостью и волнением решающие нелегкую задачу — доказать, что они уже не дети… На главной же площади было тихо. Фонтан уже выключили.
Я чувствовал, как мое раздражение улетучилось, и мне стало досадно, что я так глупо высмеял Халлера из-за его привычки подымать указательный палец.
— Как дети поживают?
— Ах, — вздохнул Халлер, — я их редко вижу.
— Тогда, по крайней мере, у тебя больше времени на себя, — сказал я. — Разве не так?
Он вдруг остановился, и до меня сразу дошло: моя фраза была фразой человека, так и не обзаведшегося детьми, ничем не связанного, не способного понять его, отца. Но я не стал брать своих слов назад.
— Что такое? Ты что-то забыл?
— Нет, — сказал он, и я заметил, как рука у него дернулась; он явно хотел ткнуть пальцем в нужную сторону, но удержался. — Моя машина там, за углом. Увидимся на следующей неделе.
— Тебя завтра не будет?
— Завтра у меня выходной. Как обычно по пятницам.
— Да, конечно, — отвечал я. — Тогда до следующей недели.
И похлопал его по плечу — потому что я всегда так делал.
Движения на улицах почти не было. На одном перекрестке стояла патрульная машина, пустая, хоть освещение было включено. Я ожидал, что с обочины вот-вот махнут оранжевым жезлом, призывая меня остановиться, но все оставалось темно и тихо.
Спроси меня кто, я бы не сумел ответить на вопрос, отчего решил стать журналистом. Так уж оно сложилось. По крайней мере, я бы не стал утверждать, будто мною руководило любопытство. Впрочем, своей профессии я отдавался с азартом, особенно в первые годы; вспоминая ту пору, я начинал лучше понимать Паркера. Да только чего он хотел? Ведь все переменилось. Во всяком случае, обостренным любопытством я никогда не отличался, и совсем не это побудило меня, немного не доезжая до поселка, сбавить скорость и приглядеться. Зрелище было и впрямь неожиданное: прежде я ни разу не видал, чтобы кто-то действительно пользовался пешеходной дорожкой, проложенной по краю проезжей части сколько-то месяцев назад, но сейчас на этом пути, уводившем из деревни в поля и через каждые несколько метров освещаемом фонарями, и верно, показалась чья-то фигура. Я взглянул в зеркало заднего вида, чтобы удостовериться, что сзади нет машины, и затормозил.
— Вечерняя прогулка?
— Ты что, меня преследуешь?
Она сперва ускорила шаг, но тут же остановилась. Казалось, она была рада меня видеть — или просто почувствовала облегчение, оттого что в притормозившей машине оказался знакомый?
— У тебя опять машина сломалась?
— Нет, — сказала она, — мне просто хотелось проверить, куда ведет эта дорожка. Ведь там больше нет домов?
— Нет. Асфальт продолжается еще метров двести, а там — раз и кончился. Но кто их знает, может, соберутся строить дальше.
Она рассмеялась.
— От них можно всякого ожидать.
— Подвезти тебя домой?
— Хорошо.
Она села в машину, и только теперь я заметил, что она была босиком. «Мустанг» тронулся с места, и я учуял запах джина, а еще — слабый привкус лимона. Вскоре я почувствовал, что она смотрит на меня сбоку.
— В чем дело?
— Думаешь, это хорошая мысль?
— О чем ты?
