– Передайте, что я звонил…
Через пару месяцев случайно встречаемся снова.
– Как насчет Кахетии? – спрашиваю.
– Какая Кахетия? Ах, да… Забудь. Старик! Я сейчас репетирую Платонова… Слушай!
И, взяв за рукав, большими вкусными кусками, прямо в фойе зала Чайковского, выдает мне Платонова…
Какое, действительно, счастье, когда встречаешь Филиппенко! Никакой Кахетии не надо.
Дело было в середине восьмидесятых в газете «Собеседник».
Я сидел, правя свою колонку, а рядом с дикой скоростью колошматил по электрической пишмашинке «Оптима» юный Дмитрий Быков. В комнате стоял пулеметный треск.
Не переставая колошматить, Быков рассказывал какой-то анекдот, в голос ржал над анекдотом ответным, о чем-то с кем-то спорил и одновременно разговаривал по телефону, прижав трубку ухом к плечу и не забывая пощипывать проходящих мимо девиц. В этом последнем случае он продолжал колошматить по клавиатуре пальцами свободной руки. Треск не прекращался ни на секунду.
Минут через десять он протяжно выкрикнул женское имя. Вошла секретарша, и Быков широким дугообразным жестом передал ей вынутый прямо из машинки горячий лист – на полосу!
Я оторопел.
– Быка, – говорю, – ты с ума сошел. Ты хоть перечитай, чего написал!
– А чего там читать, – отвечает это дите Парнаса. – Там все нормально.
– Девушка, – говорю, – дайте листик.
И вот я читаю быковскую колонку, написанную при мне за десять минут этого бедлама, – и холодею от зависти. Потому что это – хороший текст! С мыслью, с композицией, с юмором, с внутренними перекличками. Без единой синтаксической ошибки или опечатки.
Вот же гад…
– один из сценаристов гайдаевской классики.
Однажды я видел своими глазами (и имел счастье рассказать об этом Якову Ароновичу), что такое настоящая слава.
Дело было в московском артистическом клубе в начале двадцать первого века. В полумраке над стойкой работал телевизор – без звука, как часть дизайна и осветительный прибор. И пошла по телевизору «Кавказская пленница»…
Кто-то из сидящих в зале «поймал» и озвучил одну реплику. Из-за соседнего столика тут же подали следующую. Постепенно в игру включились другие столики…
И мы озвучили фильм до самого конца!
Текст отскакивал от зубов – страна знала его наизусть.
…мы встретились с Костюковским совсем незадолго до его смерти. Девяностолетний Яков Аронович предупредил:
– Виктор, я вам сейчас скажу слова, которые мне почти некому сказать.
И после паузы произнес:
– Я рад вас видеть.
– Я останавливаю съемки на год, – заявил Алексей Герман. – Мне нужен падающий лист…
– Но ведь еще только октябрь, – робко возразил кто-то.
– Этой осенью лист падает не так, – отрезал Герман.
– Мне очень нравятся женщины, – сказал Резо Габриадзе, – но они такие странные…
– Да чем же странные?
– Им нравятся мужчины!
Парадокс у Габриадзе – не попытка остроумия, а воздух, которым дышит этот нежный гений.
– Виктор, знаете, что такое двадцать первый век? Это когда едешь по Осло, а тебе звонят из Канберры и говорят: «Вам направо».
Или:
– …Ах, Виктор, я самый трусливый человек на свете, но под диваном больше нет места…
Его трусость – особого рода.
– Я уже тридцать лет борюсь с грузинским народом… – посетовал как-то Резо. – У меня возле дома есть маленькая цветочная клумба. Очень маленькая. Я посадил там фиалки.
Вздох и завершение экспозиции:
– Но людям короче идти через клумбу, чем ее огибать…
Пауза, дающая собеседнику время уяснить экспозицию.
– На следующий год я посадил фиалки снова. Их снова вытоптали.
Пауза.
– Еще через год я посадил фиалки в третий раз…
Резо подвесил еще одну паузу – и взял в руки невидимые монтажные ножницы:
– Так мы и прожили эти тридцать лет. Я весной сажаю фиалки, но люди идут только прямо.
Вздох притворной покорности пролетел по веранде тбилисского кафе, и сюжет вышел на коду:
– И постепенно я стал приходить к выводу, что, возможно, они меня победили…
Дело было в семидесятые годы прошлого столетия.
Петр Наумович Фоменко поставил в Тбилиси спектакль. Банкет по этому случаю имел место в гостинице «Иверия», в ресторане, располагавшемся на высоком этаже.
Когда тосты пошли на второй десяток, слово взял немолодой грузин торжественного вида.
– Я хочу предупредить, – сказал он. – Если кто-то не выпьет со мной этот тост – клянусь, я выпрыгну в это окно!
И, подняв бокал, произнес:
– За великого сына Грузии, вождя народов, Генералиссимуса Иосифа Виссарионовича Сталина!
В драматической тишине раздался голос Петра Фоменко:
– Прыгай, сука.
Дело было в середине шестидесятых.
Михаил Козаков, зайдя навестить маму, застал у нее немолодую пару: русского эмигранта, приехавшего по случаю «оттепели» посмотреть на Родину, и его жену, француженку.
К прискорбию, она не понимала по-русски и участвовать в разговоре не могла.
А разговор как раз пошел об «оттепели», о поэзии, о классических именах, только-только легализованных после смерти Сталина: Мандельштам, Цветаева…
