– Замечательно, – сказал Эльдар Александрович, другого ответа и не ожидавший. – У меня сейчас как раз перерыв между большими картинами, а у вас небольшая пьеса, я посчитал – мы уложимся за двенадцать съемочных дней… Группа у меня прекрасная…
Через минуту мы обсуждали распределение ролей.
– Там у вас пара антагонистов, – говорил Рязанов, – я предлагаю: Янковский и Стеклов. Вы как относитесь к Янковскому?
Как я отношусь к Янковскому? О-о-о…
– А к Стеклову?
…В постели, не открывая глаз, с трубкой у уха лежал человек. Он лежал, постепенно увеличиваясь в размерах. Это был не хрен с горы, как еще недавно, а – автор сценария к новому фильму Эльдара Рязанова! Из трубки в ухо лежащему медленно тек мед…
– Супружеская пара, – говорил трубка голосом всенародно любимого режиссера, – я думаю: Гундарева – Калягин. По-моему, это будет хорошо… Как вы считаете?
Я не заставил себя уговаривать. Я согласился на то, чтобы роли в моей пьесе играли Гундарева и Калягин… Я был удивительно покладистым в то утро.
– А старушку сыграет Ахеджакова, – продолжал Рязанов. – Вы ничего не имеете против Ахеджаковой?
Я не был против и Ахеджаковой! Моя толерантность вообще не знала пределов.
Рязанов продолжал фантазировать еще минут десять. К концу разговора фильм, в сущности, был уже готов, оставалось его снять за двенадцать съемочных дней с гениальными актерами…
– Да, – сказал классик уже на выходе из разговора, – и последнее: у вас есть пятьсот тысяч долларов?
– Что? – не понял я.
– Пятьсот тысяч долларов, – просто повторил Рязанов. – Это смета.
Пятисот тысяч долларов у меня не было.
– Странно, – удивился Рязанов. – Вы же на телевидении работаете…
– Да.
– И у вас нету полмиллиона долларов?
Мне стало стыдно.
– Ну хорошо… – смилостивился классик. – Виктор, давайте договоримся так: как только у вас будет полмиллиона – дайте мне знать. Мы снимем замечательное кино!
Этот утренний разговор случился почти двадцать лет назад.
Эльдар Александрович! Я коплю помаленьку.
В начале семидесятых молодой Константин Райкин снялся в фильме у режиссера Самсона Самсонова. Через несколько лет случай свел их посреди Москвы.
Самсонов стоял в предбаннике гастронома «Смоленский», пережидая внезапный дождь. Он был небрит, и вообще вид у режиссера был, что называется, усталый… Не товарный.
– А, Костя! Привет.
Райкин тоже поздоровался, спросил, как дела.
– Дела отлично, – мрачно ответил Самсонов. – Снимаю новое кино. Антониони – слышал такую фамилию?
Костя слышал.
– Вот, с ним и снимаю.
Самсонов помолчал, глядя в ливень, и продолжил жизнеописание.
– Женился, – сказал он. И чуть погодя, дополнительно помрачнев, уточнил: – На Клаудии Кардинале.
– Поздравляю, – неуверенно сказал Костя. Помятый вид и мизантропические интонации Самсона Иосифовича как-то мало соответствовали этой праздничной автобиографии. Что-то не совпадало…
Самсонов помолчал еще немного, уставившись в непогоду, а потом сказал:
– Видишь, «мерседес» стоит? Мой.
В «мерседес» сел человек и уехал.
– О! – сказал Самсонов. – Угнали.
Моим соседом в «Красной стреле» оказался – Юрий Григорович! Учтивый, легкий, контактный, остроумный…
Немедленно достается коньяк; десятки историй, портретов, воспоминаний следуют одни за другими. Время от времени, почти незаметно для себя самого, он переходит на французский… Богема!
Ложимся спать уже на подъезде к Бологому.
Григорович засыпает почти мгновенно – и во сне, не теряя времени, сразу приступает к репетиции.
– Корова! – кричит он. – Жопу подбери!
Я никогда не был на репетициях Григоровича, но этой, ночной, мне с лихвой хватило, чтобы узнать цену всем этим летучим амурам – и навсегда проклясть попытки человека преодолеть гравитацию.
Проехали и Бологое, и Тверь, а классик все мучил неведомую мне корову громкими требованиями подобрать жопу.
Забыться мне удалось только под утро.
Когда я очнулся, поезд подходил к Москве. Классик пил чай, был свеж и учтив, много говорил по-французски.
– Это Джигарханян.
– Добрый день, Армен Борисович!
– Виктор, дорогой мой, если бы ты знал, как я люблю тебя! Ты мой замечательный, ты мой золотой… Я горжусь тобой, я тобой любуюсь…
Ну, голос Джигарханяна вы себе представляете. Как женщины не отдаются ему прямо на улице, когда он включает этот тембр?
Через минуту, однако, сладкий обморок проходит, и я соображаю, что корифей достал где-то номер моего телефона – и, наверное, не для того, чтобы с утра пораньше сказать мне, что я его золотой.
– Армен Борисович, – говорю. – Я тоже очень рад вас слышать… Наверное, у вас есть какое-то дело… Так уже я готов!
– Виктор, дорогой, не мешай мне, – после небольшой паузы ответил Джигарханян. И еще несколько минут продолжал обволакивать меня обворожительной лестью.
Когда Армен Борисович наконец приступил к делу (а хотел он, чтобы я адаптировал для его театра один старый сюжет), я уже, как муха со склеенными лапками, мотался в его паутине. Я был в таких долгах с процентами, что отказаться не мог!
