Тут меня одолело любопытство.
– Простите, – спросил я, – а вы за кого голосовали?
Выяснилось: двое из пяти «быков» голосовали за Ельцина, двое за Жириновского, а один – вообще за Зюганова. И, проголосовавши таким образом, они с чистой совестью напивались в ожидании, когда прекратятся бардак и коррупция.
А мой приятель и коллега Михаил Шевелев, отголосовав тем летом, направился за социологическим прогнозом в родные гаражи. Владельцы «Жигулей» и «Фольксвагенов», хозяева новых БМВ и водилы старых ЗИЛов – вся Россия в одной кубатуре…
В гараже было уже накрыто, нарезано на капоте, «нолито» и даже частично выпито; разговор о минувшем волеизъявлении велся на соответствующих градусах. Над капотами летали обрывки русской социологии: «а ты за кого?», «ну и козел», «а твой не козел?»
Михаил включился в процесс обсуждения и стал догонять.
Через какое-то время живых в гараже почти не осталось (праздник есть праздник). Электорат почти в полном составе отдыхал вдоль стен, пережидая победу демократии. Над стаканами, последними из могикан, сидели двое – водитель КамАЗа и мой друг Шевелев, уже почти догнавший.
Судьбы России были теперь в их руках.
– Нет, – мрачно сказал вдруг водила, продолжая разговор, долгое время шедший в нем самом, – надо было вам их вещать, в девяносто первом!
– Кого? – уточнил мой друг Шевелев.
– Коммунистов, – прямо ответил человек.
Михаил немного задумался, связывая местоимения, а потом уточнил снова: мол, вешать не вешать – открытый вопрос, но почему – «вам»? Кому «вам»?
Работяга немного засмущался.
– Миш, – сказал он наконец. – Ты же знаешь: я не по этой части… Но ведь ты же – еврей?
– Ну, – согласился мой друг Шевелев. – Еврей! Но почему –
Водилу этот вопрос озадачил. Он огляделся. Электорат тихой биомассой по-прежнему лежал вдоль стен.
– Посмотри, – сказал водитель КамАЗа. – Ну? Можно иметь дело с этим народом?
И, помолчав, добавил твердо и печально:
– На нас надежды нет!
Сценка в программе «Куклы», посвященная визиту премьера Черномырдина в Арабские Эмираты, начиналась так:
«Краснобая» руководство НТВ вежливо, но твердо попросило на что-нибудь заменить. Принципиального протеста это у меня не вызвало: русский язык велик, свободен и могуч, синонимов в нем – ешь не хочу… Проблема состояла в том, что программа была написана в рифму.
Альтернативную рифму к слову «Дубай» личный состав «Кукол» нашел очень быстро. Дело-то нехитрое.
Вот именно. Пройдя этот тупиковый путь еще при написании программы, я попробовал исхитриться и убрать «Дубай» из рифмы совсем:
Вот именно!
Наконец звукооператору Аркаше Гурвичу пришло в голову соломоново решение, и мы послали начальству факс с согласием на любую рифму, которую они нам предложат.
Минут десять наверху, видать, рифмовали, а потом позвонили и сухо разрешили: «Оставляйте «краснобая».
Утомленное нервной реакцией прототипов, руководство НТВ напомнило мне, что «Куклы», в общем, передача-то юмористическая, и предложило написать что-нибудь легкое, а именно: после «Пира во время чумы» и «Фауста» стилизовать какую-нибудь детскую сказку.
И чуть ли не само, на свою же голову, предложило «Винни-Пуха».
Через неделю я «Винни-Пуха» принес. Руководство обрадовалось мне, как родному, угостило чаем с печеньем – и минут пятнадцать мы беседовали на общегуманитарные темы. Руководство легко цитировало Розанова, Достоевского и Ницше, время от времени переходя на английский. Я разомлел от интеллигентного общества.
Наконец руководство взяло сценарий и начало его читать. Прочитав же первую строчку, вдруг тоскливо и протяжно закричало, причем вовсе не по-английски:
– Блядь, бля-ядь!..
В комнату заглянула встревоженная секретарша. Я тоже забеспокоился и спросил, в чем дело. Оказалось, дело как раз в первой строчке – известной всей стране строчке из одноименного мультфильма: «В голове моей опилки – не беда!»
И конечно, в «Куклах» ее должен был петь Самый-Самый Главный Персонаж – но скажите: разве можно было, фантазируя на темы «Винни-Пуха», обойтись без опилок в голове?
Я доел печенье и ретировался, проклиная Алана Милна, Бориса Заходера и всех, всех, всех…
Программа-антиутопия, снятая зимой 1996-го, называлась «Воспоминание о будущем». Действие ее происходило в России, в двухтысячном году, через четыре года после победы Зюганова: Прибалтика, разумеется, снова оккупирована, в продуктовом магазине – шаром покати, изо всех репродукторов – один и тот же Кобзон с песней «И Ленин такой молодой»… А резиновый Егор с резиновым Григорием трудятся на лесоповале (объединились наконец) и вспоминают коллег-демократов.
И была в их диалоге такая опасная шутка, что, мол, Боровой с Новодворской бежали, переодевшись в женское платье…
Через неделю у меня в квартире раздался звонок.
