«Подойдет ли для этого Гьян, — размышлял Деби, — непротивленец, верный последователь Ганди — правда, осужденный за убийство? — Он с сомнением покачал головой. — Нет, Гьян не годится. Это типичный молодой индиец, нерешительный, вечно ищущий новые пути отступления, новые доктрины, лишенный твердых убеждений. Гьян посвятил себя, как он сам говорил, истине и ненасилию. Обет ненасилия уже нарушен, как долго он прослужит истине?»
Если бы мог он положиться на Гьяна, вдвоем они легко подняли бы заключенных против начальства. Он уцепился за эту мысль и стал обдумывать детали общего мятежа.
Все было бы сделано мгновенно. Лучше всего избрать то время, когда Маллиган совершает обход. Очень важно обезвредить Маллигана в первую очередь. Дальше все пойдет как по маслу, почти само собой. От гуркха Балбахадура, старшего тюремщика, также надо будет избавиться. Но это он, Деби, прибережет для себя. Это частное, даже сугубо личное дело. К созревшему у него плану оно не имеет отношения.
Деби все еще висел, уцепившись за решетку. Руки его дрожали, сильная боль пронзила правое плечо, ладони покрылись крупными каплями пота. Но все эти признаки физической усталости его не тревожили. Он пренебрегал ими и все внимание концентрировал на том, что происходит внизу.
Заключенные были совершенно голые, если не считать набедренных повязок, поддерживаемых веревочными поясами, и цепей, окружавших их шеи. Некоторые носили эти цепочки с гордостью, как знак отличия.
Два человека выделялись из толпы — они были одеты в серые тюремные рубахи и штаны с ярко-красными буквами на груди и на спине. Один из них был Гьян, Другой — Гхасита, Большой Рамоши. Оба они сидели в ряду колольщиков, оба орудовали короткими смертоносными топориками, которые с одинаковым успехом способны раздробить и кокосовый орех, и череп.
Наверно, таким же орудием Большой Рамоши убил человека, предавшего его, убил прямо на базарной площади. Он сам с гордостью рассказывал об этом всем и каждому. По его понятиям, он исполнил свой долг и теперь стойко сносил неизбежные последствия. Он ведь был лишь орудием Веталы — бог покарал того, кто предал его верного слугу.
Деби-даяла предал фактически его собственный отец. На суде выяснилось, что именно по его жалобе искали пропавшую взрывчатку и вследствие его новой жалобы верховному комиссару на бездействие местной полиции был совершен налет на Клуб Ханумана.
Единственным, кто мог бы тогда спасти Деби-даяла, спасти всех членов клуба, был Шафи Усман.
В тюрьме во время следствия говорили, что Шафи заранее предупредили о налете. Все восемь пойманных членов Клуба поклялись отомстить. Другое дело, если бы он удрал, не успев известить никого. В таком деле риск неизбежен. Но он предал все, за что сам боролся, все, чему учил других. Чего стоила его болтовня о равенстве всех религий?
Деби думал о том, как поступил бы Большой Рамоши на сто месте. Обратил бы он весь свой гнев только на Шафи? Или бог Ветала велит сыну мстить за предательство даже собственному отцу?
Шафи и отец Деби… Как не похожи они друг на друга. Отец — надменный, полный достоинства, благовоспитанный. Шафи — вышедший из самых низов, озлобленный, резкий. А получилось так, что эти двое чуть ли не сговорились, чтобы предать Деби и всех других. Не попадись они так скоро, англичанам бы от них досталось! Чего только Деби и Босу не натворили бы, чтобы досадить им.
Деби мечтал вернуться на родину. Стремление возобновить работу даже заглушало в его душе жажду отмщения. Он не мог смириться с заточением. Он должен бежать! Им никогда не удастся низвести его до уровня остальных — уголовников, которые заботами просвещенного правительства должны превратиться в добропорядочных граждан. Нет уж, его не заставишь, как тех вон, внизу, вроде Гьяна Талвара, униженно подбирать объедки, швыряемые Маллиганом.
Внезапная ярость охватила его, он даже позабыл про больное плечо. Ведь Гьяна тоже назвали «особо опасным». Как же удалось ему так скоро вырваться из одиночки и работать вместе со всеми во дворе, без кандалов? А почему разрешили покинуть камеру Большому Рамоши, этому «дважды убийце»?
«Эксперимент № 2»? — спрашивал себя Деби. — Еще одно проявление маллигановского милосердия, усилившегося во время войны. Любопытно, какой параграф Тюремного устава применил Маллиган, чтобы разрешить трудиться в общей массе «особо опасным преступникам» через три месяца после прибытия в тюрьму?»
