Однако Германия обещала нечто большее. Маллигану было нипочем не сравниться с нею, не только ему, но и генеральному комиссару или даже вице-королю. За целый месяц ничего не изменилось. Это был тот самый месяц, когда надежда на скорое крушение британского владычества висела над Андаманскими островами, как полная луна; тот самый месяц, когда битва за Англию достигла высшей точки. Но по мере того как иссякал поток немецких побед, питавший их мечты об освобождении, охлаждался и пыл заключенных. Андаманские острова съежились под порывом очередного юго-западного муссона. И наступил день, когда огонек надежды тихо угас, так же внезапно, как разгорелся. Заключенные словно сдались на милость тюремной повседневности.
Большой Рамоши получил пачку сигарет «Красная лампа» и шепнул надзирателю, что хотел бы кое-что рассказать Маллиган-сахибу.
Допущенный к Маллигану, он сообщил, что видел какого-то человека, слезавшего поздним вечером с фруктового дерева как раз около водостока, где обнаружили лозунг.
— Когда это было? — спросил Маллиган. — Накануне того дня, когда увидели надпись?
— Я думаю так. Точно не помню. Времени прошло много.
— Почему ты сразу не донес?
Рамоши был достаточно тертый калач, чтобы не смутиться под взглядом Маллигана.
— Я думал — при чем тут надпись? — Он пожал плечами, его тусклые глаза казались совершенно непроницаемыми.
Это были глаза курильщика опиума. Очень многие заключенные курили опиум, да и кое-кто из тюремщиков тоже. Маллигану это было давно известно. Некоторые поселенцы выращивали зелье в джунглях, а потом тюремщики по варварским ценам перепродавали его своей пастве. На жалкие заработки заключенного опиума не купишь. «Откуда же они добывают деньги? — недоумевал Маллиган. — Все-таки в тюрьме иногда происходит такое, о чем я и понятия не имею. Хотя, возможно, это и не столь важно».
— Правда ведь, теперь сахиб разрешит мне стать фери? — спросил Рамоши.
Маллиган побагровел.
— Чтобы ты сам растил опиум и драл втридорога? А то тебе, бедняжке, платить приходится, — зарычал он. — «Особо опасный», с двумя убийствами за плечами.
— С тремя, — поправил Большой Рамоши. — Первый раз я прикончил двоих сразу. Мужа и жену.
— Нет, какова наглость! Трижды убийца и собираешься стать поселенцем.
— Так ведь сахиб обещал — всем объявляли: кто что-нибудь сообщит насчет надписи, станет фери.
Маллигану нечего было возразить. Он хитер и бессовестен, этот гигант ублюдок. Небось тоже ждал германской победы — тогда его неприятности кончились бы. А когда надежды не оправдались, переметнулся на другую сторону.
— Но ведь ты даже не сообщил, кто это был, — сказал он.
— Темно было, сахиб. Я не мог его разглядеть толком. Заметил только «D» на куртке.
— С этим далеко не уедешь, — пробормотал Маллиган себе под нос. — Таких больше шестидесяти, и чуть ли не половине разрешено выходить из бараков. Что нам дают твои сведения? Конечно, зря ты до сих пор молчал. Было бы гораздо полезнее знать об этом в тот же самый день. Ты нарушил свой долг.
— Откуда ж мне догадаться, что это имеет отношение к надписи, — кротко ответил Гхасита. — Когда сахиб сделает меня фери?
— Не знаю. Посмотрим, что нам дадут твои сведения, — заявил Маллиган. — Будешь ты фери или нет, зависит от того, что мы выясним.
На следующее утро Гьян и другие клерки выдавали бригадирам пустые мешки для высушенной копры. Внезапно в отдел снабжения ввалился Маллиган в сопровождении своей любимой собаки, огромного красноглазого бульдога. Он отослал двух заключенных с уже подсчитанными мешками и уселся на кипу одежды в углу.
— Как ты думаешь, кто писал эти штуки? — спросил он Гьяна.
— Я не знаю, сэр, — ответил Гьян. «Уж не меня ли он подозревает?» — мелькнула мысль.
— Я не спрашиваю, знаешь или не знаешь. Я спрашиваю: как ты думаешь, кто бы это мог быть?
Гьян не знал, что сказать.
— Может быть, кто-то из фери, сэр? — предположил он наудачу.
Маллиган отрицательно мотнул головой.
— У меня есть основания думать, что скорее кто-то из этих голубчиков — «особо опасных».
У Гьяна заколотилось сердце. Тюрьма была наводнена шпионами и провокаторами. Любой надзиратель, имеющий на тебя зуб, найдет, за что уцепиться и о чем донести Маллигану. Он, Гьян, особенно уязвим. «Особо опасный», вошедший в доверие к Маллигану и даже произведенный в клерки! А при воспоминании о спрятанных деньгах Гьяна охватывал ужас. Лучше бы ему не прикасаться к этим деньгам. До тех пор совесть его была абсолютно спокойна.
— Лично я никак не мог этого написать, сэр. Потому что я желаю Англии победы в войне, — сказал он.
— Никто тебя и не подозревает, черт тебя дери! — заверил его Маллиган. — Дюжина таких, как ты, работает в разных местах. И любой мог это сделать. Да еще пятьдесят, которые ходят под конвоем. Тем даже легче было выскользнуть на минутку, когда охранник отвернется, и намалевать надпись. Или, например, залезть на дерево…
Теперь страх показался Гьяну живым существом, ползающим у него по коже «Маллиган не может не заметить, как я нервничаю», — думал он. Он хотел заставить себя сказать хоть что-нибудь. Он хотел, но язык его не слушался.
