Гости дорогие зубами скрипят, мордами кривятся, злоба паром с ноздрей летит. Но Жирослава слушаются, выпроваживаются.
Закрыл дверь в трапезную, сел за стол. Глаз не поднимает, пальцем по столу водит. Из лужицы пролитой бражки мальву рисует.
-- А со мной что?
Взор вскинул. И опять. Лепесточки вырисовывать. Может, ему красненького капнуть? Для реализма цветности.
-- По душе я бы рад, кабы ты ко мне в службу пошёл. Посадник ты толковый. Вон сколь много доброго моложанам сделал. Одно то, что сумел ушкуйников да волынцев Подкидыша, князя Романа Мстиславича, в прошлом годе из города без большой крови вытолкнуть. Той зимой... ты ж ведь город спас. От ратей суждальских да государевых. Самому-то Господину Великому Новгороду куда как больнее досталося. За глупость да воровство их беспросветное. Люди здешние... я ж вижу, как они на меня злобятся. Загрызли бы. Но слова твоего слушаются.
Это всё - общественно-политическое. "Умение управлять людьми". Но есть у меня и личная причина говорить с Жирославом по-доброму.
-- И ещё. Дело. Тогдашнее. С нурманом. Ты ведь мог... струсить. Перед тверским князем. Или полениться. Или иные выгоды себе сыскать. Выдать меня им головой. Или уже на самом поле как-то вывернуть... противу моей пользы.
Сидит, в стол смотрит, головой встряхивает. Жалеет, поди, что не помог тогда нурманам придавить сопляка. Тощего, плешивого, полуголого. А прирезали б меня и не было бы... последующих потрясений. Ни Государя Боголюбского - в Киеве, ни вокняжения Ропака - в Новгороде. И нынешнего выбора не было.
"Ни одно доброе дело не остаётся безнаказанным" - международная мудрость.
Тогда, на "божьем поле", ты сделал "доброе дело" - судил по правде. А вот считать ли нынешнюю перемену судьбы "наказанием"... тебе решать.
-- Проще: скажешь, князь Иван, прими в службу - приму не задумываясь. Только... тяжко тебе будет. С азов подниматься. Родовитость - у меня не в счёт. "Мёртвые - к мёртвым, живые - к живым". Предки славные... тихого им лежания. Годы прожитые, раны боевые - не в счёт. В счёт - ум, опыт, сила душевная. Знания да умения. Оно-то всё у тебя есть. Да ведь начинать-то надо с ничего, с земли. Вровень с мальчишками безусыми, безродными. Доказывать. Им всем. Делами своими. Не прошлыми, а вот, нынче, "здесь и сейчас". Такое иным - боязно, иным - зазорно. Учиться. Моим законам, моим порядкам. Молодым учиться легко - мозги-то ещё пустые. А тебе... трудом перебарывать придётся. Задницей пересиливать.
Чего взглядываешь недоверчиво? Так и будет. Молодой раз услышал - запомнил. А тебе придётся долбить и вдалбливать. В свою голову. Седатую уже.
-- И ещё. Ты - добрый посадник. Да только привык жить по накатанному. "Что было, то и будет". Тут чуток подкрасил, там чуток подправил. Нынче ты слышал: Мологи не будет. Будет новый город. На том же месте, с тем же именем, но - другой. С другими людьми, с другими домами. Больше, чище, богаче, здоровее. Иной. Так - везде. В любом месте, на любой моей службе. Ты не мне - себе скажи: ты - потянешь? Чтобы не по колее катиться, а каждый день об новый ухаб биться и его с дороги убирать? Что скажешь?
Молчит, сопит. Удручённо.
Я жесток? - Нет. Жестоко было бы "поманить и бросить". Уговорить к себе в службу, а потом годами, изо дня в день, долбать служебным несоответствием. Этого не узнал, того не сделал... дурак дураковский.
Может, тебе стишок прочитать? Для яркости образности?
"Ах молодость - весёлые картинки.
Весь в ярких красках беззаботный путь.
Не успеваешь застегнуть ширинку -
Как тут же снова просят расстегнуть!
Ох старость - память рвётся паутинкой.
Всё в прошлом и былого не вернуть.
То забываешь застегнуть ширинку,
А то не успеваешь расстегнуть...".
Нет, не поймёт. Не только из-за отсутствия ширинки в здешних портках. Рано ему такие вирши слушать. Вот проживёт ещё лет двадцать - тогда и смысл воспримет. А пока только обидится.
-- Лады. Торопить не буду. Утро вечера мудренее. Завтра ответишь. Неволить, ущемлять как-то... не стану. Решать тебе. Не тяни.
Опочивальню мне отвели в посадниковом тереме на втором поверхе. Вот туда местные и пришли меня убивать.
Идиот. Я.
Не ново. Охрим бы такого не допустил.
Терем сложен из толстенных брёвен. Потолок, как на Руси принято - из полубрёвен с земляной засыпкой. Окошечки - волоковые, в четыре ладони размером. Выход один, на гульбище. Ежели бы дверь заперли, да запалили - от нас и косточек не осталось.
Почему не запалили - понятно. Терем - посадника. А он - свой, власть привычная. За поджог, напомню, на Руси "вышка". А уж за своё майно... Тогда надо и его со всей служилой верхушкой убивать.
На войне, как и в жизни, побеждает не тот, кто сильнее, а тот, кто делает меньше ошибок.
Идиоты. Они.
Пошли толпой меня убивать.
Две комнаты. В дальней я с Куртом улеглись, в передней - Сухан с вестовым. Экипаж "Циклопа" вообще в город не входил, на пристани в домишке остался. У них там кое-какой ремонт назавтра намечается. Их и не трогали.
