Да уж. Уелбантурил. Мокренько. И заелдырил. Кровопролитненько. Посаднику Ярославскому легче было - у него мокро да липко в одном месте. А у меня по всему фасаду. Головой тряхну - с носа капли летят. Не, не сопли, если кто так подумал. Ярославский до такого... не оконфузился.
Ваня, а есть что-нибудь хорошее? В твоём мокро-противном состоянии? - Есть! Ресницы пока не слиплись.
А, ещё! Можно пописать не снимая штанов и не рискуя опозориться - всё равно никто не заметит. Да и самому... однообразно: всё мокрое, липкое и холодное.
Судя по формам проявления моего чувства юмора... близость смерти произвела впечатление. На мои мозги. Или что там, у такого идиота как я, в черепушке болтается.
Сквозь дверной проём видно: на гульбище свет принесли. Надо глянуть.
Справа... да, прав, два трупа, один на другом. И отрубленная кисть руки с мечом в стороне. Рядом половинка мозга из прорубленной шапки вытекает. Неторопливо. Слизью.
Холодец заказывали?
Идиоты. Покущальщики. Идти на такое дело, на "Зверя Лютого", в простой шапке, без шелома... Так тебе и надо, одним придурком на земле меньше стало. Двумя. И там пятеро. Повышаем качество грядущей русской нации - семеро олухов уже не размножатся.
Слева... На верхней площадке теремного крыльца - моложский посадник. В исподнем и в испуге. Вокруг трое-пятеро из дворни. В аналогичном и со свечками. А мои где? - А, вижу. Внизу у крыльца Сухан какого-то мужичка за шиворот держит. Куртом пугает. Сунет мордой волку к морде и назад. И спрашивает чего-то. Потом снова.
Это он зря. Курт, конечно, очень многих людей умнее. И сила в нём какая-то потусторонняя. Но дразнить его не надо. А уж когда вокруг человечьей кровью так пахнет... Хотя правильнее - разит.
Подошёл к посаднику, клинок ему под бороду:
-- Ну, Жирослав, сказывай. Как ты убийц ко мне подослал.
-- Я... не... душою клянусь... не...
-- Не лги. На твоём дворе. Твои гости. Колись, падла! Пор-рву! Загр-рызу! По косточкам р-разбер-ру! В сор-ртир-ре зар-рою-ю!
Я наступал на него, рыча, держа клинок возле его горла. Кто-то из дворни дёрнулся - пришлось клинки перекинуть. Левый к его горлу, правый - в сторону. Все отшатнулись. Замерли. Клинок весь в крови. И с рукава кафтана капает.
Шажок, другой... Пришли. Жирослав спиной в стенку упёрся.
-- Не... господом богом... не знал... не пускал... не велел... П-правда.
Врёт? "Знает кошка чьё мясо съела". Знает, но не признает?
Я наклонился прямо к его лицу, оскалился, показывая кончики клыков. И поймал краем глаза движение во дворе.
Успел. Успел отдёрнуть остриё клинка от его шеи и, удерживая рукоять большим и указательным, ухватив остальными пальцами за рубаху, сдёрнуть в сторону. Сваливая на гульбище, падая сам сверху. Клинок скользнул по его скуле, оставляя кровавую полосу. А над нами, там, где только что была моя спина, задрожала, завибрировала в стене, брошенная со всей силы сулица.
-- Лежать!
Метнулся к перилам гульбища.
Во дворе шёл бой.
В смысле: уже прошёл. Шагах в двадцати лежал воин в доспехе. С мечом на поясе, со щитом, в шеломе. Похоже - из посадниковой стражи. Во рту - топор Сухана. Ниже стрелки-наносья влево торчит топорище.
Все нормальные люди кидают топоры в вертикальной плоскости. Зомби - нормальный? Вот мы и расширили набор приёмов. Зомбизм прошёл - профессионализм остался.
Прямо у меня на глазах Курт догнал убегающего к воротам светловолосого парня, без шапки, в длиннополой одежде, с сулицей наперевес, вспрыгнул ему на спину, сбил в снег, резко рванул пастью за загривок...
Факеншит! Я же говорил, что князь-волка дразнить не надо!
Голова юноши, окружённая разлетающимися по сторонам длинными светлорусыми волосами, вращаясь на лету, перелетела ограждение гульбища, с коротким деревянным стуком ударилась о стену терема, упала на помост и закрутилась волчком.
-- Ми... ми... Ми-и-итенька-а-а...
Жирослав, сидевший, прижавшись, у стены, негромко завыл и пополз на четвереньках к перевернувшейся, завалившейся набок, голове.
-- Сын, что ли?
Я обернулся к стоявшему невдалеке столбом, очень похожему на оторванную голову, парню в шубейке на исподнее. Тот не отвечал. Пришлось сделать шаг и ткнуть ему в лицо так и не убранный в ножны клинок. Парень непонимающе смотрел на залитую кровью, блестящую, почти чёрную, сталь у него перед носом. Попытался отодвинуться. Перильца гульбища помешали. И он, неотрывно глядя на полотно "огрызка", с пенными капельками слюны в уголках рта, скосив глаза к носу, начал осторожно сползать на колени.
-- А-е-е-о-йй. Е-е-е-ё. П... пле... племяш.... У-ю-ю-й... с-с-сестры евоной... о-й-ё-й-ох... с-сы... сынок.
-- А сестра где?
-- К-кто? Е-е-евоная? На... на жальнике. А... а батяня евоный... в прошлую зиму... в Новгороде... ваши... насмерть... А Митенька... уй-юй-юй... как матушка преставилась... сюда, к вую своему, к Жирославу, стал быть, Георгиевичу... а тот его... ой-ё-ё-ёй, как своего... сыночка родненького прежде помершего... а тута...
А "тута" - мы. "Зверь Лютый" собственной персоной. Из слуг государевых - самый наизлокозненный.
