Конечно, я уверена, что Антон Альбертович прооперирует маму безупречно в любом случае, потому что он профессионал. Но знать, что с ней будет «свой» человек, и он помнит меня… Это как будто даёт мне какое-то дополнительное спокойствие.
– Прости, не узнала тебя сразу же… – тихо говорю, чувствуя лёгкий стыд.
– Ничего страшного, – он мягко машет рукой. – Уверен, сейчас тебе не до мелочей.
Потом вдруг добавляет, и в его голосе звучит почти дружественная теплота:
– Мы тогда, двадцать лет назад, были на «ты». Вернёмся к такому же общению?
– Конечно.
– Марта… – Антон Альбертович делает небольшую паузу, будто подбирает слова. – Ты же врач сама. И знаешь, что нельзя так… На тебе лица нет. Возьми себя в руки. Главное – нельзя их опускать. Уверен, ты такое же говоришь своим пациентам.
– Конечно, говорю… – выдыхаю.
– Ну вот. Тогда и сама соблюдай эти правила.
Его слова звучат не как упрёк, а как напоминание того, что независимо от обстоятельств человек в трудную минуту должен максимально собраться.
Да, он прав. Я всегда была сильной, всегда боролась с трудностями без каких-либо откровенных эмоций, но сейчас... Сейчас я просто растеряна.
Антон Альбертович смотрит на меня пристально, словно пытается вспомнить ту молодую, задорную, весёлую Марту, которую знал когда-то, работая со мной. Но сегодня он её не увидит, и мне не стыдно, что я выгляжу растерянно. Я и чувствую себя так же.
Сегодня перед ним женщина, которая едва держится на ногах и очень устала от всего, что случилось с ней за такой короткий период жизни.
Мне кажется, что я только сейчас по-настоящему поняла, как сложно мне давалась ситуация, которая случилась со мной совсем недавно.
Как будто до этого я держалась, не позволяя себе расслабиться, унывать, и многое другое. А сейчас из меня все силы забрали и больше неоткуда вдруг стало черпать силы.
– Антон, – говорю я тихо, – скажи мне правду: она выживет после этой операции? Мне нужна только она, какой бы горькой эта правда ни была.
Он на мгновение задумывается, его лицо становится серьёзным, и я чувствую, как сердце замирает в ожидании ответа.
– Марта, – начинает Антон медленно и осторожно, словно взвешивая каждое слово, – я сделаю всё, что в моих силах. Ты знаешь, что в медицине нет гарантий, даже если врач откровенно талантлив и опытен. Но я обещаю, что буду бороться за неё до конца.
Его слова для меня сейчас звучат как глоток воздуха для утопающего. Я снова чувствую, как слёзы накатывают на глаза, но сдерживаю их.
– Спасибо, – киваю, стараясь сохранить хотя бы видимость спокойствия. – Я благодарна.
– Есть момент, который принципиально важен. Сама понимаешь, скорость… нужен…
– Клапан… – я сама знаю ответ и заканчиваю за него. И Редковский кивает. – Сколько?
– Около трёхсот, если хороший. Операция внеплановая, и... Можно подождать, но ты же хочешь максимально быстро всё? – снова киваю и одновременно пытаюсь сообразить, где мне столько денег взять.
– О чём речь? – влезает в наш разговор до этой поры молча сидевший Воронов.
– Неважно, – у меня нет сил с ним объясняться. Но за меня это начинает делать Антон.
– Нужны деньги. Замена клапана. Он стоит денег.
– Я ничего не мыслю во всех ваших медицинских приблудах, но я заплачу за любую, какая понадобится, – безапелляционно говорит Александр Николаевич. – Эта штука, которая нужна маме Марты… Викторовны стоит триста тысяч? Я всё верно понял? – говорит с ним, не обращая внимание на моё удивлённое лицо.
– Да, – кивает Антон.
– Где можно оплатить?
Глава 36.
Поворачиваю к нему удивлённо лицо.
Воронов встаёт со стула и торопиться уйти, но я пытаюсь его остановить.
– Александр Николаевич, зачем, не надо! Я сама! У меня есть часть денег, и я… – Мне не хочется выяснять отношения и вопрос денег перед другим человеком, но сейчас без вариантов.
– Марта… Викторовна, – голос меняется за мгновение. Он неожиданно кажется мне более суровым. – Не спорьте со мной, пожалуйста. Где касса? Что нужно делать? – обращается к Антону.
– Я сейчас позвоню медсестре, дам все указания, она вас проводит, – кивает Редковский Воронову.
Тот, прежде чем уходить, неожиданно накрывает мои ладони своими. Замечаю, как Антон улыбается, глядя на нас, но быстро отводит глаза.
– Я не хотел вам грубить. Простите, – наклоняется близко, и тихо говорит мне Воронов.
Даже ничего не успеваю сообразить и ответить, как он уже за пределами кабинета.
– Скажи мне, что произошло. И пожалуйста, прошу только правду, – говорит бывший коллега, присаживаясь на край стола рядом со мной.
Его руки скрещены, поза расслабленная, но взгляд... его взгляд полон интереса и участия.
Он смотрит на меня внимательно, и я понимаю, что он не просто спрашивает из вежливости. Ему действительно нужно знать причины приступа.
Что я ему скажу? Правду? А стоит ли? Хотя здесь ведь речь не о светских разговорах случайно встретившихся бывших коллег. Здесь речь идёт о жизни моей мамы. О моей жизни. О том, что я едва держусь на плаву.
