17 января, как обычно, в девять часов утра я выехал на работу в Генеральный штаб. Как только я вошел туда, швейцар мне сообщил, что по телефону из моей виллы передавали, что случилось какое-то несчастье и что я должен немедленно вернуться. Как на крыльях я летел по Каменноостровскому проспекту обратно домой. Подъехав ближе к парку, я увидел, что из его середины, оттуда, где находилась моя вилла, поднимался широкими клубами, почти вертикально к небу, густой черный, как смола, зловещий дым. Не было никакого сомнения — это горел мой особняк. Еще ближе подъехав к пожару, я увидел, что верхний этаж уже весь был объят пламенем, а вместе с ним жертвой огня сделалось и все то, что там было. В гостиной дотла сгорела вся мебель в стиле Людовика XVI. Погибли дорогие картины: «Мадонна» — Мурильо[1324], «Бородинский бой» — Верещагина, «Атака хана Нахичеванского под Вафанг[о]у» — Владимирова и много других. Сгорели: рояль Бехштейна красного дерева с бронзой, дорогие персидские ковры, хрусталь и вообще все, что только было ценного и дорогого, как по цене, так и по памяти. Стоявший в столовой буфет с хрустальной посудой рухнул с верхнего этажа вниз, увлекая за собой всю дорогую посуду и серебро. Сгорел будуар жены в стиле рококо, а в нем погибли собольи меха, бриллианты и вся одежда. Убыток был колоссальный, а хуже всего — погибли в огне и все процентные бумаги и деньги, взятые мною из Государственного банка.
Пожар начался в детской комнате, где находилась громадная кафельная печь. Потолок был оклеен дорогими обоями. В связи с сильным морозом, доходившим в тот день до 38 градусов ниже нуля, печь была натоплена до раскаления. Обои на потолке начали тлеть и затем вспыхнули. Детская была в один миг охвачена пламенем.
Моего спящего четырехлетнего сына Бориса нянюшка едва успела вынести, завернув его в толстое одеяло. Через бушующее море огня ей удалось проскочить, но она получила сильные ожоги и была отправлена в госпиталь. Спасти не удалось ничего. Сгорело все до основания, и мы остались совершенно разоренными и без приюта. Не было ни белья, ни одежды.
Все, что было нажито и приобретено целыми годами тяжелого труда — исчезло навсегда. Жизнь нужно было начинать снова.
С такими грустными и мрачными мыслями я и моя семья приехали в Парижскую гостиницу на Морской. По дороге я заехал в гараж исправить крыло на единственном оставшемся мне автомобиле, погнутое во время пожарной сутолоки. Гараж оказался прокатным. Владелец его, увидев мой красивый, изящный «Гупмобил», стал просить отдать его на прокат за проценты, на ночную работу. Для меня это был неожиданный выход из положения: отдав автомобиль на прокат, я в первую же ночь получил чистыми пятьсот рублей, то есть как раз такую сумму, какую я получал на службе в Генеральном штабе за один месяц. Разница — колоссальная: пятьсот рублей только за одну ночь или столько же за целый месяц тяжелой и ответственной работы в Генеральном штабе.
Окрыленный успехом, я через четыре месяца уже имел возможность купить еще два автомобиля — «Орел» и «Наган» и, взяв на проценты еще три автомобиля, открыл свой собственный гараж. Три дежурные телефонистки круглые сутки посменно сидели в гараже и принимали заказы. Работа пошла блестяще.
Несмотря на наступивший продовольственный кризис, я и моя семья не имели никаких лишений. На черном рынке все было к нашим услугам.
Таким образом, у меня образовалась крупная сумма денег, давшая возможность беззаботно и легко пережить первые удары Октябрьской революции.
В начале сентября я получил назначение на должность генерал-квартирмейстера штаба Московского военного округа и должен был выехать в Москву.
Уезжая, я поручил гараж моему другу, полковнику Екимову[1325]. Но уже через две недели после моего отъезда я получил очень грустные сведения. Телефонистки вошли в контакт с шоферами и стали нагло и беспощадно грабить кассу. Автомобили утром выезжали на работу и назад не возвращались, работая весь день у вокзалов, и шоферы клали деньги в свой карман.
Взяв отпуск, я вернулся в Петроград, где застал печальную картину: в гараже был полный развал; всюду была грязь, валялись консервные банки и разбитые бутылки из-под вина и водки. Пришлось гараж закрыть и служащих распустить.
Пользуясь автомобилями как прокатными до самого большевистского переворота, я совершенно не чувствовал никаких лишений и не знал никаких забот и нужд.
Собираясь бежать из Петрограда, все мои надежды и упования я возлагал на три мои[х] автомобиля. Только они могли мне дать необходимые средства для побега. Продать их, благодаря целому ряду большевистских декретов, было невозможно, но использовать как прокатные было легко.
В это время езда на автомобилях частным лицам была строжайшим образом запрещена и, кроме того, шла поголовная реквизиция частных автомобилей.