Лишь в начале августа, когда стали арестовывать интеллигенцию, уклонявшуюся от принудительных работ и трудовой повинности, мы стали узнавать о том, что творится за стенами тюрьмы. К концу августа аресты участились, тюрьмы и «Чека» были набиты арестованными. Началось распределение узников по разным тюрьмам. Петропавловская крепость, Кронштадт, предвариловка на Шпалерной и «Чека» были перегружены до отказа. Начали спешно оборудовать под тюрьму Дерябинские казармы, вмещавшие пять тысяч человек.
В конце августа началась разгрузка «Чека». Меня, светлейшего князя хана Нахичеванского и Проппера перевели в предвариловку. Там в это время находились великие князья: Павел Александрович, Георгий Константинович[1347], Николай Михайлович и Димитрий Константинович. В общих камерах было очень много купцов первой гильдии; здесь обретался почти весь Гостиный двор. Купцы были арестованы за денежную помощь белым организациям. Советское правительство их (купцов) беспощадно бичевало, отбирая у них решительно все имущество и раздевая их, в полном смысле слова, донага. Наиболее богатые и видные купцы сидели в одиночных камерах в самых нечеловеческих условиях.
С переводом в тюрьму предварительного заключения для меня началась новая эра: сидеть и путешествовать по разным петроградским тюрьмам. Сначала посадили меня в «Чека», потом перевели в предвариловку на Шпалерной улице, где находились арестованные, ожидающие очередного допроса; оттуда меня вызвали снова в «Чека» и, после короткого допроса, отправили в Петропавловскую крепость, где поместили меня в Трубецкой бастион, куда сажали только очень важных уголовных преступников.
Из крепости меня снова вызвали в «Чека», на этот раз для последнего и решительного допроса. Здесь должна была окончательно решиться моя судьба: после допроса я должен был быть или освобожден, или расстрелян. Судьба сильно играла мною.
Великие князья — все без исключения — сидели в одиночных камерах в самых ужасных условиях. Здесь было сыро, темно; вода ручейками стекала по стенам камер. Всякое сообщение с внешним миром было прервано.
Мы трое — я, хан Нахичеванский и Проппер — попали в общую камеру, где находились еще: лейтенант Чайковский, мичман Миллер, один кронштадтский моряк-провокатор, капитан Армадеров, один учитель, нарвавшийся на провокатора при вербовке на Северный фронт, миллионер Китроссер, попавшийся за спекуляцию на одной крупной поставке пшеницы, и украинский комиссар, лишь фиктивный — на бумаге, Бориславский, в действительности — очень симпатичный молодой человек.
Кому только не была известна эта мрачная, холодная тюрьма на Шпалерной улице, прилегающая вплотную к Окружному суду?! До большевистского переворота здесь помещались арестованные, ожидавшие суда; они размещались в камерах по одному-два человека в каждой. Теперь же в такой камере было не менее двадцати человек.
Режим в предвариловке оказался еще строже, чем в «Чека». Всюду, куда ни глянешь, видишь толстые решетки из железа и тяжелые чугунные двери. По мере продвижения арестованного вглубь тюрьмы, за ним, с глухим шумом и лязгом, захлопывались одна за другой массивные двери, а вместе с этим исчезала всякая надежда когда-либо выбраться оттуда. Нужно было только положиться на волю Божию.
Уборная помещалась тут же, в самой комнате. Приняв во внимание, что в камере сидело пятнадцать-двадцать человек, можно себе представить, какой в ней был воздух.
Есть давали один раз в день и всегда одно и то же: суп из лошадиного мяса, с микроскопическим куском конины и таким же куском черного хлеба. Один раз в неделю разрешалось родственникам приносить так называемую «передачу», то есть что-либо съестное.
Так как моя жена жила далеко от Петрограда, в деревне под Ямбургом, то я такой передачи не получал и сильно голодал. Только один раз мой сын Николай, двенадцатилетний кадет Николаевского кадетского корпуса, принес мне такую передачу. Он шел один из Ямбурга, где вспыхнуло восстание, пробираясь ночью по лесам и болотам, часто — под огнем сражающихся, причем ночевать приходилось в эти холодные октябрьские ночи в лесу. Девяносто километров он прошел в четыре дня и принес мне пресловутую «передачу»: хлеб, молоко и яйца. Этим он блестяще выполнил свой сыновний и воинский долг!
Чтобы скоротать и убить время в тюрьме, по инициативе Проппера, мы устраивали литературные вечера: по очереди каждый из нас обязан был рассказать какую-либо историю, один день — грустную, другой — веселую.
Хан Нахичеванский рассказывал о многих интересных эпизодах своего знаменитого рейда (гвардейской кавалерии) в первые дни войны в Восточную Пруссию и о конной атаке под его командой на японцев под Вафангоу в 1905 году.
Украинский комиссар — в душе монархист — имел красивый тенор и напевал нам очень звучные и трогательные романсы, что очень сердило Проппера, ибо ему было не до романсов.
Кронштадтский матрос — веселый, простой парень — угощал нас анекдотами.