Наконец, в «Журнал оф медицин дел Эстадо де Нью-Йорк»[1350] было помещено следующее сообщение:
Сорок две американские женщины, имея вес сверх нормального от пяти до тридцати килограмм, подвергались гипнозу в течение четырнадцати недель. Никаких других мер для похудения они в это время не принимали и только под влиянием гипноза потеряли в весе самое меньшее — пять и самое большее — двадцать шесть килограмм.
Принимая во внимание все вышеизложенное, не было ничего удивительного и в том, что Урицкий поддался нашему гипнозу и, подчинившись нашей непреклонной воле, приехал в тюрьму. Это предположение тем более вероятно, что мы старались точно выполнить все условия, необходимые для гипноза.
Гипноз требует, чтобы медиум смотрел на одну какую-нибудь, по возможности, небольшую точку. Каждый из нас смотрел, не отрывая глаз, в течение получаса на шарик, находившийся на шпице будки (вышки) часового, которая стояла во дворе тюрьмы. Наше зрение постепенно ослабевало, наше тело делалось тяжелым, утомленным, и мы находились в каком-то полузабытьи, в экстазе. В таком состоянии мы передавали нашу непреклонную волю Урицкому, приказывая ему явиться к нам во что бы то ни стало, и он исполнил нашу волю. Так, по крайней мере, верили все, кто проводил сеансы гипноза.
Подойдя к хану Нахичеванскому, Урицкий протянул ему руку. Но генерал руки Урицкому не подал, отвернувшись в сторону.
Положение стало неловким.
Тогда Урицкий, чтобы выйти из неприятной ситуации, сам взял генерала за руку выше локтя. Хан Нахичеванский, не знаю — из жалости или просто из вежливости, не сопротивлялся.
— Я сделал все возможное для вашего освобождения, — сказал Урицкий. — Жаль только, что вы упорствуете. Перемените вашу тактику, и вы тотчас же будете освобождены. Жалею, что устроенное вами бегство вашего сына вам очень повредило…
Своего сына генерал отправил с подложным паспортом за границу, включив его в партию военнопленных, отправлявшихся домой.
Подойдя к Пропперу, Урицкий очень любезно заговорил с ним:
— А, старый знакомый! Очень сожалею, что вижу вас здесь. Я не имею к вам никаких претензий. Я даже несколько раз обращался к вашему врагу, товарищу Зиновьеву, с просьбой о вашем освобождении, но он упорно стоит на своем; он поклялся, что сгноит вас в подвалах тюрьмы. Ходатайствуйте перед ним, может быть, он переменит свое мнение. Только он один стоит на вашей дороге.
После этого трагического разговора с Урицким Проппер еще больше приуныл и даже заболел.
Кронштадтского матроса, арестованного за спекуляцию, Урицкий приказал освободить.
Увидев среди нас миллионера Китроссера, еврея, немного полного, но цветущего молодого человека, Урицкий, даже не спрашивая, за что он арестован, приказал перевести в одиночную камеру, режим в которой отличался нечеловечностью.
Наконец, очередь дошла до меня. Взглянув на Шатова, я понял, что ничего хорошего от посещения Урицкого ждать не должен, хотя бы потому, что при нем находился мой заклятый враг Шатов.
Подойдя ко мне, Урицкий спросил, за что я арестован. Я ответил, что никакой вины за собой не имею и почему меня арестовали — не знаю. Урицкий вынул записную книжку и что-то хотел отметить в ней, видимо, благожелательное для меня. Но в это время подскочил Шатов, отвел начальника в сторону и стал ему что-то шептать. Вернувшись ко мне, Урицкий сказал, что ничего для меня сделать не может ввиду того, что дело мое слишком сложно и серьезно.
— Почему вы не хотите сказать, в чем меня обвиняют? — спросил я Урицкого. — Я уверен, что всякое предъявленное мне обвинение ни на чем не основано и голословно. Я ни в чем не виноват.
В это время Шатов подскочил ко мне и злобно сказал:
— А вы хороший актер! Так искусно умеете представляться и корчить из себя невинного младенца. Но могу вас уверить, что вы нас не проведете и за ваши деяния получите должное возмездие. Ваш шофер сознался во всем. Я удивляюсь, почему вы находитесь здесь, в тюрьме, когда давно уже должны были бы находиться в другом, более спокойном месте…
Это, очевидно, был намек на расстрел.
Вдруг Шатов не выдержал, опять подошел ко мне и, пронизывая насквозь пристальным взглядом кошачьих глаз, резким голосом спросил:
— Скажите, где вы были накануне той ночи, когда были арестованы? — И, не ожидая ответа, будто он был следователем по особо важным делам, безапелляционно заявил: — В ту ночь вы ограбили государственную почту в Петергофе на сумму в девятьсот миллионов рублей. Где эти деньги? Куда вы их спрятали?
Голос Шатова перешел в крик: — Вы передали их преступной монархической организации генерала Артамонова[1351]. Это нам точно известно!