Я был поражен. Я буквально оцепенел и не мог выговорить ни одного слова. Зеленые и красные круги вертелись перед моими глазами. Я мог делать разные предположения о причинах моего ареста, но что я был арестован как налетчик, — это мне никак не могло придти в голову, это было сверх моих сил. Я стоял, как парализованный. Только дикая, бессмысленная и безрассудная, больная фантазия Шатова могла создать такое нелепое подозрение. Он никак не мог понять, что девять автомобильных номеров, найденные у меня, были не фальшивыми, а настоящими, что они были выброшены потому, что были просрочены и ездить с ними было невозможно.
Все, кто был в камере, услышав сенсационную новость, придвинулись ко мне ближе и с любопытством меня рассматривали. Кое-кто стал смеяться, а другие призадумались: а что если это правда?..
Так идиот Шатов произвел меня в налетчики.
«Налетчик»! — в это время в Петрограде это было самое модное и самое ужасное слово. Черные таинственные автомобили наводили ужас и панику на петроградских жителей. Они неожиданно появлялись то здесь, то там на улицах города, и люди, ездившие на них, грабили все, что только попадало под руку. Но главной их специальностью был грабеж банков, почты и сберегательных касс. Налетчиков не судили; в случае поимки их расстреливали тут же, на месте преступления, без всякого суда.
Только теперь мне стало понятно, почему у меня при обыске срывали обои в квартире и выламывали кирпич из камина: Шатов искал деньги. В глазах Шатова я был не только налетчиком, но еще и активным контрреволюционером, ограбившим почту для финансирования контрреволюции, как в свое время Сталин в Тифлисе ограбил почту для революции[1352].
Шатов продолжал пристально смотреть на меня, ни на секунду не отводя глаз в сторону. Мое удивление, очевидно, было настолько естественно и правдоподобно, что Шатов, после некоторого раздумья, сказал:
— Во всяком случае, если это сделали не вы лично, то ваш шофер и ваш автомобиль наверняка участвовали в ограблении, ибо это был автомобиль марки «Гупмобил», а таких автомобилей в городе только три и алиби двух других было точно установлено. Значит, речь может идти только о вашей машине, на которой вы приехали из с[ела] Фалилеево, находящегося недалеко от места преступления.
Совпадение оказалось для меня действительно роковым. Однако использование моего автомобиля при ограблении почты я считаю невозможным: он всегда и безотлучно находился при мне и стоял у моей квартиры. Если даже допустить, что шофер воспользовался автомобилем без моего ведома ночью, то и в этом случае расстояние между с[елом] Фалилеево и Петергофом было настолько велико и дорога такая плохая, что обернуться туда и обратно в такой короткий срок было немыслимо. Кроме того, бензин у меня всегда был на учете, и такая дальняя поездка не могла бы остаться незамеченной.
Уходя из тюрьмы, Шатов нагло посмотрел на меня и со злобной иронией сказал:
— Советую вам хорошенько подумать и чистосердечно сознаться во всем. Ваш шофер уже благоразумно сознался. Я произведу разбор вашего дела на этой неделе…
С этими словами он вместе с Урицким вышел из камеры.
Так окончились наши старания загипнотизировать Урицкого.
С этого дня в нашей камере наступила зловещая тишина и воцарилась страшная скука. Мы избегали смотреть друг на друга и вспоминать о наших «сеансах». Каждый боялся за свое будущее, и все чувствовали себя неуверенно. Настроение было подавленное.
Если до приезда Урицкого в нас теплилась хотя бы и смутная надежда на фантастическое освобождение, то теперь у нас никакой надежды не было. Мы безмолвно бродили из угла в угол, считая, что все было потеряно. Потянулись томительные серые дни в ожидании следственного допроса.
Стоял конец августа с чудными осенними, немного прохладными днями. Голубое небо, сверкавшее через железную решетку, прельщало и манило нас. Душа рвалась на волю. Хотелось увидеть дорогие и близкие лица.
Мы обсуждали малейшие возможности и напрягали все наши силы и помыслы, стараясь найти какую-либо лазейку, чтобы вырваться из этой тюрьмы, но ничего не могли придумать. Туманно и беспросветно было грядущее.
Вскоре нас стали выпускать во внутренний двор на прогулку. Выпускали заключенных сразу из двух камер. Прогулка продолжалась пятнадцать-двадцать минут. Мы гуляли на небольшой площадке во дворе, радиусом около трех саженей[1353], огороженной высоким решетчатым забором. Посередине площадки была устроена вышка для часового. На вышку вела железная винтовая лестница. С этой вышки часовой мог наблюдать за всеми прогуливающимися как из общих, так и [из] одиночных камер. Посередине двора было разбросано много разного хлама, мусора, досок, обгорелых бревен и кирпича, оставшихся после пожара Окружного суда, который горел уже во время революции. Сокращенно это место было названо арестованными: «Крутилка». И действительно, здесь гулять было негде, можно было только крутиться на одном месте.