Благодаря тому что время прогулки заключенных из разных камер постоянно менялось, нам в течение всей недели приходилось встречаться почти со всеми арестованными из других камер и даже одиночных галерей.
Из высокопоставленных лиц здесь находились великие князья: Павел Александрович, Георгий Константинович, Михаил Николаевич[1354] и Димитрий Константинович. Все они сидели в одиночных галереях.
Здесь находились также: граф Гейден[1355], князь Трубецкой, миллионеры Мухин[1356] и Жданов[1357], князь Шаховской и масса других генералов и штаб-офицеров, большею частью гвардейских полков.
Были и другого сорта люди: евреи-коммерсанты, старшие дворники и просто мелкие воришки.
Здесь все было перемешано. В распределении арестованных у большевиков царил полный хаос: арестованного вталкивали куда попало, лишь бы было место.
Великие князья Павел Александрович и Георгий Константинович были в военной форме, а Михаил Николаевич — в штатском: черный костюм, пальто и военная фуражка; Димитрий Константинович имел смешанную одежду.
Павел Александрович и Георгий Константинович были всегда мрачны, угрюмы, задумчивы и печальны; держали себя обособленно. Михаил Николаевич и Димитрий Константинович, наоборот, были всегда веселы и в хорошем настроении духа; оба были настроены оптимистически.
Однажды, возвращаясь с прогулки, генерал хан Нахичеванский сообщил мне:
— С вами желает познакомиться великий князь Михаил Николаевич.
Завтра на прогулке я вас ему представлю.
На следующий день я был представлен великому князю. Подробно расспросив о моей службе, он весьма заинтересовался моей работой во вторую половину войны. Выслушав меня внимательно, великий князь сказал:
— Все, что вы мне рассказали, чрезвычайно интересно. С сегодняшнего дня мы будем видеться с вами каждый день. Я скажу комиссару тюрьмы, чтобы вам разрешили во время прогулки свободно подходить ко мне. Вы знаете, — продолжал он, — я пишу мемуары, даже больше — настоящую правдивую историю. Вы со своим богатейшим материалом будете мне чрезвычайно полезны.
На следующий день я снова увиделся с великим князем. Он был немного выпившим и в разговорчивом настроении. Он очень резко отзывался о государе:
— Да, государь глубоко виновен в постигшей Россию катастрофе, — сказал он. — Я его предупреждал лично о грядущих грозных событиях и притом — не один раз. Но он остался глух к моим предупреждениям. Он не хотел меня ни слушать, ни понять. Он упорно не хотел согласиться с моими взглядами, согласованными с другими членами Царской фамилии, изложенными в письменной форме. В первую очередь я слезно просил государя порвать решительно с бесовскими силами, которые его окружали. Эти силы гибельным образом влияли на общий ход войны и особенно на государственные дела. Я настаивал на необходимости сделать министров ответственными не только перед монархом, но и перед законом. Все, что произошло в дни Февральской революции, все это было предсказано мною задолго до этих событий. Ко всему, о чем я говорил, государь остался глух, и вскоре, по желанию императора, я вынужден был покинуть Петроград.
— Завтра я вам расскажу, — после короткого раздумья сказал великий князь, — нечто весьма интересное о событиях того времени и ознакомлю вас с планом, по которому пишу свои мемуары, основанные на точных документах. Вы увидите потрясающую картину того, что происходило в Царской семье и при дворе…
Но на следующий день я был вызван в следственную комиссию «Чека» и назад в тюрьму предварительного заключения не вернулся.
С великим князем Димитрием Константиновичем я встречался каждый день в амбулаторной комнате тюремного лазарета, где, чтобы как-нибудь развлечься и скоротать время, я придумал делать инъекцию мышьяка. Двадцать инъекций, это значило двадцать раз выйти из душной, сырой и полутемной камеры на свет Божий. Эта кажущаяся, призрачная свобода все же давала некоторое удовлетворение.
Великий князь тоже делал уколы и, видимо, с той же целью, что и я. Здесь, в амбулаторной комнате, мы разговаривали в течение получаса.
— Надеетесь ли вы, Ваше Высочество, выйти когда-либо из тюрьмы? — спросил я однажды.
— Я в этом нисколько не сомневаюсь, — ответил великий князь. — По диагнозу врачей, я болен туберкулезом и для большевиков не представляю никакой ценности. Я имею сведения, что в самом ближайшем будущем буду освобожден, вернее, — буду переведен в санаторию и уже оттуда выпущен на свободу, — добавил он.
Великий князь был очень далек от мысли о насильственной смерти. Бедный князь! Уже через четыре месяца после нашего разговора он и все остальные великие князья были приговорены к смертной казни и расстреляны, хотя не были в чем-либо виновны перед Родиной.