В описываемый день, около двенадцати часов ночи, наступила полная тишина. Я пошел спать. Моя квартира находилась при штабе IX армии. Не успел я задремать, как прибежал дежурный по штабу армии офицер, очень взволнованный, и сообщил:
— Товарищ начштарм, скорее вставайте! Только что получено донесение, что противник крупными силами прорвал фронт и наступает на город Балашов.
Так как фронт от г[орода] Балашова проходил всего в восемнадцати-двадцати верстах, то положение штаба становилось критическим и крайне опасным. Была объявлена тревога.
Я быстро оделся и побежал в кабинет, войдя в который увидел командарма Княгницкого. Он был бледен, как смерть, и страшно возбужден.
— Товарищ начштарм, — сказал он, — неприятель находится в десяти верстах от города. Эти сведения только что сообщил казачий разъезд. Телеграфная и телефонная связь с шестнадцатой дивизией прервана.
Я приказал вашу мебель из кабинета грузить и отправить на станцию. Поезд уже подан и стоит на второй линии. Прикажите немедленно грузиться всему штабу.
Я недоумевал и не верил в прорыв.
— Товарищ командарм! Я прошу разрешения мою мебель оставить в покое и никуда ее не отправлять. Я отвечаю за все, — ответил я.
— Хорошо! Оставляйте! Но если штаб останется без мебели, вы будете отвечать, — резко сказал командарм.
Я обошел все отделения штаба и приказал погрузку прекратить. Вернувшись в кабинет, я увидел, что он был пуст: мебель увезли на станцию. Я пошел к командарму, но не застал ни его, ни его мебели — все было пусто. Дежурный офицер сообщил мне, что командарм и члены Революционного совета находятся уже в поезде. Я вернулся в телеграфное отделение штаба. Там были Корк, Яцко и другие офицеры, все в приподнятом, хорошем настроении. Мы решили выждать и выяснить обстановку.
На главных подступах к городу я выставил сильные заставы.
Минут через двадцать-тридцать заработали телефон и телеграф: связь с фронтом была восстановлена. На вызов штаба шестнадцатой дивизии, к аппарату подошел дежурный офицер и доложил, что произошло недоразумение:
— Никакого прорыва фронта нет, — сказал офицер.
И действительно, недоразумение оказалось курьезным: морская пехота, находившаяся на посту как дежурная часть, не выдержала сильной снежной пурги и снежной метели и, самовольно покинув позицию, отправилась в город Балашов на отдых.
— Необходимые для восстановления положения меры приняты. Виновные будут строго наказаны. На фронте все спокойно, — закончил свой доклад дежурный офицер.
В результате получился большой конфуз для Княгницкого и членов совета, которые вернулись со станции, расписавшись в своей трусости. Княгницкий старался ни на кого не смотреть.
Между тем некоторые матросы стали прибывать в город, их немедленно возвращали на фронт.
Вышеприведенный эпизод хорошо иллюстрирует неустойчивость и отсутствие дисциплины, царившие в тот период в частях Красной армии, особенно в частях морской пехоты, чины которой привыкли к своевольной и непринужденной жизни.
Это было в конце декабря 1918 года. Как я говорил выше, из четырех начальников дивизий только один — начальник четырнадцатой пехотной дивизии Ролько — проявлял доверие ко мне и военспецам. Остальные начдивы: пятнадцатой дивизии — Гузарский, шестнадцатой — Киквидзе и двадцать третьей — Миронов относились к нам враждебно и непримиримо. Их ярость, направленная на меня, довела до того, что Киквидзе и Миронов послали общую телеграмму Троцкому, обвиняя меня в измене; они требовали немедленного назначения военно-полевого суда надо мной. В телеграмме было сказано, что они имеют неопровержимые данные и документы, уличающие меня в измене и преступлении.
Троцкий, считаясь с просьбой видных коммунистов, какими были Киквидзе и Миронов, назначил экстраординарный полевой трибунал и сам во главе его выехал в штаб IX армии.
Мое положение сделалось если не безвыходным, то чрезвычайно опасным. Мы все знали очень хорошо, чем обыкновенно оканчиваются такие трибуналы, они обычно выносили один и тот же стереотипный приговор — «пустить в расход»! Я твердо знал, что без убийства здесь не обойдется, только не знал, кого постигнет такая судьба: меня или моих злейших врагов? Хотя я и не чувствовал за собой никакой вины, но, зная взбалмошный, вспыльчивый и сумасбродный характер Троцкого, готовился ко всяким случайностям.