После перехода к белым Ролько был немедленно арестован и, так же как и я, предан военно-полевому суду, а будучи освобожден от ареста, должен был на свободе ждать решения своей участи. Ролько это было не по душе: он не был способен сидеть у моря и ждать погоды. Вскоре он поступил на торговое судно и отправился в дальнее плавание, но метаморфоза начальника дивизии в простого матроса ему не понравилась, и он вернулся в Константинополь, где в то время я работал на собственном прокатном автомобиле-такси. Случайно встретившись с Ролько, я предложил ему открыть «турецкую чайную» на площади «Таксим». Ролько согласился. Я купил ему большой самовар, тридцать табуреток, пятьдесят стаканчиков для чая, и дело пошло блестяще. Но боевому офицеру Ролько и эта спокойная работа оказалась не по сердцу. Он стал тосковать, скорбеть душой; его тянуло на Родину, все равно — хоть и коммунистическую. Его звала к себе бурная, беспокойная жизнь, полная приключений, неожиданностей и всяких опасностей.
Ролько не выдержал и принял неразумное и роковое решение вернуться в Советскую Россию. По его просьбе, я дал ему рекомендацию и удостоверение, в котором свидетельствовал, что он перешел к белым не добровольно, а попал в плен, что белыми он был предан военно-полевому суду и бежал от них. С таким документом сомнительного характера он отправился к красным. Несмотря на все мои розыски и расспросы о постигшей его участи, я больше о нем ничего не слышал. Не знаю, что с ним случилось, но я лично думаю, что его судьба не могла быть хорошей. Большевики не настолько наивны, чтобы поверить сказке о пленении, да и референция, которую я дал Ролько, для большевиков не могла быть авторитетной, так как я был у них на особом счету, как предатель и изменник. Во всяком случае, с Южного фронта Ролько исчез бесследно[1413].
Гузарский был совсем еще молодым человеком, неопытным в военном деле; он был плохим воякой, хотя и храбрым, и к должности начальника дивизии никаким боком не подходил, был чужд всякой дисциплины и корректности. Самыми скверными чертами характера Гузарского были: противоречивость, упрямство и любовь к пререканиям. Он очень часто, как и Киквидзе, игнорировал оперативный приказ и поступал так, как это ему нравилось, часто — вразрез с намерениями и решениями высшего командования. Всех бывших офицеров царской армии и особенно офицеров Генерального штаба он презирал и всех считал вредными и опасными контрреволюционерами и заклятыми врагами народа. С красноармейцами своей дивизии он был груб, жесток и несправедлив. В дивизии его не только никто не любил, но попросту ненавидели.
Пятнадцатая дивизия у меня в армии была самая ненадежная и контрреволюционная; в ней были массовые случаи перехода на сторону белых казаков, причем переходили к противнику в полном составе, со своими офицерами.
Еще хуже обстояло дело в шестнадцатой дивизии Киквидзе.
Киквидзе был кавказцем, совсем еще молокососом, но с претензией казаться взрослым человеком. Он имел горячую кровь, взбалмошный, резкий и невыдержанный характер. Его девиз был прост: «Сам себе я голова. Моя хата с краю, ничего не знаю». Если Гузарский исполнял приказы по армии «постольку поскольку», то Киквидзе их вовсе не исполнял, да еще сыпал матерщиной по адресу командных лиц, называя их изменниками и предателями революции. Это был не военный начальник и даже не солдат, а просто бандит и разбойник с большой дороги. При возложении боевой задачи на шестнадцатую дивизию совершенно нельзя было быть уверенным, что эта задача будет выполнена: Киквидзе действовал не согласно приказу и субординации, а по своему личному усмотрению, как ему заблагорассудится. Было непонятно, каким образом Киквидзе держался на своем посту, когда в действительности он должен был быть отрешен от должности и за неисполнение боевых приказов предан военно-полевому суду и расстрелян. Кроме того, Киквидзе был страшным интриганом и честолюбцем. Впоследствии, за свои неуместные выходки и преступное неисполнение боевых приказов, он был строго наказан и за все выходки заплатил своей головой. Об этом будет сказано ниже, при описании боевых действий на фронте дивизии.
С назначением Миронова командующим экспедиционным корпусом двадцать третью дивизию принял казак Голиков.