«24 мая противник крупными силами переправился через р[еку] Донец на участке Калитвенная — Екатериновка и, развивая свой успех в направлении на ст[анцию] Миллерово, к которой его части подошли уже 29 мая, углубившись в расположение IX армии на 75 километров, стремился соединиться с очагом повстанческого движения в районе ст[аницы] Вешенской, что ему и удалось осуществить 7 июня».
Также неверны сведения Какурина о моем участии в организации восстания казаков в станице Вешенской. На стр. 104 Какурин пишет:
«С наибольшим успехом развивалось наступление противника на участке IX армии. Здесь, очевидно, сказывалась вся совокупность неблагоприятных для нее условий, в виде восстания, разъедающего ее тыл, и изменнических действий ее командующего, который продолжал оставаться во главе ее».
Никакого участия я в восстании не принимал. Это восстание поднял не я, а войсковой старшина Миронов[1451].
Имя Миронова было известно не только каждому донцу, но оно было популярно и во всей России. Миронов командовал в моей армии сначала двадцать третьей дивизией, а в период восстания на Дону — отдельным экспедиционным корпусом, сформированным из отборных частей исключительно для борьбы с повстанцами. Миронов, находясь в тесной связи с эсерами, пользуясь большой популярностью и неограниченным доверием, много раз играл своей буйной головой. Ведя двойственную игру, он поднимал восстания сразу в нескольких местах и тем оказывал громадное стратегическое влияние на весь Южный фронт.
Говоря об измене, Какурин был очень далек от понимания психологического положения командования советской армии. Аппарат советского командования в ту эпоху был окружен толстой броней членов Революционного совета и многочисленных комиссаров. За каждым не только высоким командным лицом, но и второстепенными лицами, только исполнявшими приказы, следили сотни зорких глаз комиссаров и шпионов. Зловещее слово — «саботаж» — повсюду висело в воздухе; оно слышалось на каждом шагу и днем и ночью и не сходило с уст членов совета и комиссаров.
Когда я, в январе месяце 1919 года, усталый и изнервничавшийся из-за непрерывных боев на фронте IX армии, попросил дать мне отпуск, то члены совета IX армии хором завопили, что желание идти в отпуск во время непрекращающихся боевых действий на фронте является саботажем и изменой и может повлечь за собой расстрел.
В штабе IX армии было пять офицеров Генерального штаба: я, полковник Корк, полковник Яцко, полковник[1452] Ролько и, позже, генерал Карепов, бывший в царской армии командиром Сибирского корпуса и назначенный ко мне начальником штаба, когда я принял командование IX армией. Все мы были одного мнения: мы должны работать постольку поскольку и, не выказывая явной измены, всеми силами, насколько это было возможно, оказывать помощь белым армиям. Моя задача в этом плане сводилась к тому, чтобы искусными и предвзятыми докладами убедить и склонить командарма подписать какой-либо невыгодный для Красной армии приказ.
Принимая во внимание, что командармом IX армии был в то время Княгницкий, бывший прапорщик инженерных войск, некомпетентный в управлении такой крупной тактической единицей, как армия, в силу чего выполнял свою роль лишь фиктивно, — мне это легко удавалось. Я полагал, что тайной длительной работой и подсказыванием командарму выгодных для белых армий решений можно было оказать последним более существенную пользу, чем явной изменой, при которой, рискуя и играя своей головой, мы неминуемо были бы разоблачены и ликвидированы. Много раз, когда мы отдавали заведомо неблагоприятные для текущих операций приказы, мы скорбели и наши сердца больно сжимались, но поступать иначе мы не могли и утешали себя надеждой, что все это — временное; каждый из нас искал скорейшего выхода из создавшегося тяжелого положения.
К востоку от IX армии оперировала X армия Ворошилова.
В этот период войны и революции Ворошилов представлял собою простого, с угловатыми манерами человека. Грубый, бестактный, упрямый, он жестоко обращался со своими подчиненными и производил отталкивающее впечатление. Только значительно позже он приспособился и стал понемногу разбираться в военных вопросах. Как и все коммунисты, он отличался жестокостью и подозрительностью; всюду он видел измену или контрреволюцию.
Генерал Носович, прибывший на фронт для работы и случайно попавший к Ворошилову, немедленно был им арестован и брошен в грязный трюм баржи[1453], стоявшей на Волге. Там Ворошилов его пытал, морил голодом, мучил допросами и уже хотел «пустить в расход», когда об этом узнали в штабе Южного фронта и приказали Ворошилову немедленно препроводить генерала в г[ород] Козлов, где он был назначен на должность помощника командующего Южным фронтом.