Быстро проводив жену к автомобилю, я приказал шоферу ехать в северном направлении, чтобы выйти из сферы огня. Только что жена села в автомобиль, как шальная граната с шумом разорвалась у самой машины и казак, помогавший жене сесть, упал, обливаясь кровью.
Заметив скопление на левом фланге дивизии конницы, я приказал Голикову атаковать неприятельскую кавалерию. Но противник опередил нас: блеснули шашки, сабли, и неприятельская кавалерия пошла в атаку… И вдруг случилось что-то неожиданное и непонятное: неприятельская кавалерия, быстро двигавшаяся вперед, стала замедлять ход и, наконец, совсем остановилась; группа всадников отделилась от своей части и, развернув белый флаг, направилась ко мне. Когда они подъехали ближе, я увидел матросов, во главе с комиссаром четырнадцатой советской дивизии Степина:
— Товарищ командир! Приостановите огонь! Вы обстреливаете четырнадцатую дивизию Степина!
Получился афронт!..
На мой вопрос, почему Степин открыл огонь по двадцать третьей дивизии, комиссар резко ответил:
— Это мы узнаем завтра, когда разберем этот случай вместе с членами совета. Тогда мы увидим, кто прав и кто виноват! — и, повернув лошадь, со всей своей бандой поскакал обратно.
Огонь был приостановлен. Бой прекратился.
Я понимал, что предстоящий в Революционном совете разбор имевшего только что место недоразумения мог кончиться для меня плачевно, ибо им могли воспользоваться те, кто ненавидел офицеров Генерального штаба, и обвинить меня в предумышленном обстреле своей же, советской, кавалерии. Мои — бывшего генерала[1468] царской армии — шансы против Степина — коммуниста и советского начальника дивизии — были очень невелики.
Начало смеркаться, надвинулась ночь.
Хотя потери в этом бою были незначительны, но сам бой имел большое стратегическое, тактическое и моральное значение.
В стратегическом отношении этот бой совершенно расстроил и нарушил планомерный отход IX армии на новые исходные пункты. Так, потеряв на ведение этого нецелесообразного боя целые сутки, четырнадцатая и двадцать третья дивизии дали противнику большой козырь в выигрыше времени. Если еще утром 7 июня вышеуказанные дивизии, спокойно отступая, вышли из соприкосновения с противником, то уже к вечеру этого дня противник снова стал наседать на их арьергарды, нанося чувствительные потери.
К вечеру 7 июня четырнадцатая и двадцать третья дивизии расположились на ночлег у хутора Сенно[вско]го, не продвинувшись в этот день ни на один шаг. Обе дивизии находились в крайне неблагоприятных условиях: четырнадцатая дивизия Степина расположилась на левом берегу р[еки] Медведицы, а двадцать третья — на правом. Будучи разделены сильно разлившейся от дождей рекой, обе дивизии, особенно четырнадцатая, Степина, — легко могли подвергнуться отдельному поражению. Всю ночь ожидали нападения неприятеля, тем более что переправы через Нижнюю и Среднюю Медведицу были в его руках.
Остальные дивизии IX армии, не тревожимые противником, спокойно отошли на указанные им позиции, образовав, таким образом, опасный, большой разрыв между частями армии.
В тактическом отношении вынужденная потеря времени (целые сутки) заставила четырнадцатую дивизию Степина, совершенно изолированную от других дивизий IX армии, совершить опасный фланговый марш, двигаясь по левому берегу р[еки] Медведицы, подставляя себя под удары наседавшего противника. Опасность такого марша усугублялась еще и тем, что переправы через эту реку продолжали прочно оставаться в руках неприятеля.
Расстояние между нашим расположением и противником было всего три четверти или одна верста. Со стороны неприятеля слышались телефонные и телеграфные звонки, мелькали огни.
Мои нервы были взвинчены: меня очень обеспокоивала предстоящая встреча с донцами. Опасаясь эксцессов со стороны казаков, я решился на рискованный шаг. Я узнал, что в хуторе скрываются белые казаки, которых решил разыскать и послать парламентерами к донцам, сообщив им мое намерение перейти на их сторону.
Итак, послав одного из белых казаков к донцам, я, нервничая, стал ожидать их ответа. Я поставил условием перехода, что не буду арестован, что оружие останется при мне, что мой автомобиль не будет отобран и что моя семья будет в полной безопасности.
Перед уходом мой посланец привел ко мне молодого казака Горностаева, заявившего, что он — белый и с ним еще шесть казаков, прячущихся на задах, в огородах, и два пулемета «Максима»[1469]. Я обрадовался. Приказал им до утра оставаться на задах, а на рассвете осторожно явиться ко мне. В два часа ночи вернулся посланный мною для переговоров казак с ответом: «Казаки ждут меня с хлебом и солью; все мои требования будут свято выполнены!»
Итак, все было предусмотрено. Оставался еще один нерешенный вопрос: как быть с моим шофером?
Мой шофер, Карманов, — небольшого роста, слабого сложения, — был симпатичным человеком и, насколько я знал, не был коммунистом. На всякий случай взяв револьвер, я подошел к Карманову и сказал: