— Карманов! Спасибо тебе за службу. Вот тебе твой гонорар, ты — свободен, иди куда хочешь! Я же перехожу к казакам, к белым.
Карманов выслушал меня без всякого удивления.
— Товарищ командир, — сказал он, — неужели вы не разгадали, что я не большевик и никогда им не буду. Разрешите мне остаться при вас. Я буду вам верен и глубоко благодарен. Моя жена живет в городе Камышине, у белых, всего в нескольких десятках верст отсюда и ждет меня. Я тоже поджидаю удобного момента, чтобы перейти к белым.
Я был очень обрадован и крепко пожал Карманову руку.
Итак, последнее препятствие отпало. Путь к свободе открыт. Уверенность в благополучии завтрашнего дня у меня была полная. Страх прошел. Я верил твердо, что иду навстречу своим друзьям. Я верил, что донцы встретят меня хлебом и солью.
Раздался последний телефонный звонок. Начальник дивизии Голиков передавал:
— Товарищ командарм! Дивизия, согласно вашему приказу, выступила. Имейте в виду, что сейчас сторожевое охранение снято, а потому ваше положение становится очень опасным и рискованным.
— Спасибо, товарищ начдив! Я тоже выступаю, — ответил я. Это был мой последний разговор с Советами.
Заря постепенно угасала. Бледно-розовые лучи восходящего солнца стали меняться, переходя в бледно-голубой цвет. Наступал день. Вокруг была таинственная тишина. Стая диких уток пролетела мимо.
Я всем сердцем чувствовал предстоящую радостную встречу с донцами.
На гребне холмов показались темные силуэты казаков Голикова с пиками и пестрыми значками, покидавших хутор. Стройными рядами казачьи сотни с песнями уходили на восток…
Получалась странная, нелепая аномалия: я, командарм IX, находился ближе к противнику, чем казачья дивизия, по крайней мере, на полторы версты да еще вместе с семьей! Я и до сих пор не могу понять, каким образом члены Революционного совета армии могли этого не заметить и оставили меня безо всякого надзора и наблюдения? Впоследствии я узнал, что за эту роковую ошибку и нерадение два члена совета были разжалованы в солдаты и отправлены на фронт.
Когда при первых проблесках восходящего солнца исчезли последние силуэты казаков, я перекрестился три раза и тронулся в неведомый, туманный и небезопасный путь. Я, жена и дети сидели внутри автомобиля. Белые казаки, сопровождавшие меня, разместились: один, с пулеметом, рядом с шофером; двое, с пулеметом, сели в автомобиль вместе со мной; остальные, с винтовками, — по два на каждой подножке.
Ехали без дороги, полем и, ввиду большой нагрузки, медленно. Местность представляла собою болотистую, кочковатую тундру.
Подъезжая к переправе через Медведицу, я увидел казачью сотню, выстроенную развернутым фронтом. Сердце мое забилось сильнее: «Ага, это почетный караул! — думал я. — Значит, все благополучно».
Подъехав на сто шагов к сотне, я вышел из автомобиля и направился к казакам. Стоявший впереди сотни офицер, очевидно командир, вынул шашку и, салютуя, подъехал ко мне. Я же глазами искал почетную депутацию с хлебом и солью, однако никакой депутации не увидел.
Командир сотни и три казака подъехали ближе, и командир обратился ко мне со следующими словами:
— Генерал! По приказанию моего начальства, я вас арестую. Потрудитесь сдать вашу шашку, револьвер и ценные вещи.
У меня потемнело в глазах, ноги подкосились. «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! — подумал я. — Где же честное и благородное слово донского казака?!»
Отобрав у меня шашку и два револьвера, меня посадили в автомобиль и повезли в штаб дивизии. Казачий офицер в чине хорунжего сел с правой моей стороны, посередине между мною и женой. Он вынул револьвер, приставил его к моему правому виску и сказал:
— Если вы сделаете попытку к побегу и неповиновению, я вас застрелю!
Выглядел он возбужденным, зверским и решительным. Он был готов на все.
Так мы ехали в штаб дивизии. На каждом ухабе мы все высоко подпрыгивали, и я рисковал получить пулю в висок.
В штабе дивизии меня встретил войсковой старшина Егоров и два офицера, руки мне не подали, держали себя надменно и, я бы сказал, — нахально.
Я подумал: «Какие же вы идиоты высокого полета! К вам добровольно явился командир IX советской армии и принес чрезвычайной важности, неоценимые сведения и документы, а вы отворачиваете от него нос. Какие же вы необразованные хамы!»
После десятиминутного разговора меня повезли в штаб Первого Донского корпуса Генерального штаба генерала Алексеева. Грубый и полудикий хорунжий исчез. Его заменил урядник старшего возраста, с бородкой и проседью, лет сорока восьми. Он был вооружен винтовкой, имел добродушное, приятное лицо, спокойный взгляд и производил симпатичное впечатление; в противоположность хорунжему, он был вежлив и предупредителен.
Мы ехали молча. Я был подавлен и разбит. Черные, тревожные мысли роились в моей голове, кто-то шептал мне на ухо: «Беги обратно, пока еще не поздно, не то тебя расстреляют. Скажешь, что ты попал в плен и бежал!»
Значит, все, что говорили и писали о донцах, было правдой! Но как я мог бежать, когда со мною были жена и дети? Да и кто мне поверит, что я попал в плен? — членов совета не проведешь!