Подойдя к селению Ротхолц, мы во дворе громадного здания увидели повозки: малые, большие, детские коляски. Здесь было много беженцев, насильно загнанных американцами, и не было никакого сомнения, что организовывался концентрационный лагерь. Мы хотели было повернуть назад, но американский сержант приказал следовать за ним. Я опять прибегнул к хитрости, объяснив, что наш возик очень тяжелый и не имеет тормоза, а потому мы не можем свезти его по крутому спуску, и просил разрешения проехать к лагерю кружным путем. Сержант разрешил. Мы повернули обратно и спрятались в лесу, а на рассвете, когда все успокоилось, поехали назад в с[ело] Schlitters, где и решили выжидать дальнейших событий.
Другие беженцы были насильно загнаны в лагерь и многие из них против воли выданы Советам.
В этой деревне нашей ударной задачей было обеспечить себе пропитание. Не получая ни от кого никакой помощи, мы вынуждены были заняться черной торговлей: в деревне мы покупали яйца, масло, творог, молоко, отвозили их в Инсбрук, там продавали, а покупали одежду — особенно старые женские платья, свитера и пр. — и продавали в деревне. Торговля шла неплохо: мы могли существовать. Единственно, что было неприятно и нас тревожило — это частые советские регистрации.
Советская власть работала, как гестапо, беспощадно вылавливая контрреволюционеров. В Куфштейне допрос беженцев производился в большой комнате с двумя выходами. В одну дверь выходили после допроса праведники, в другую — грешники. Последние в лагерь не возвращались, а куда-то бесследно исчезали. Так пропал бывший офицер Орлов; его советские люди посадили в автомобиль и увезли неизвестно куда.
Провести в Куфштейне повторную регистрацию властям не удалось Наученные горьким опытом, беженцы все разбежались. Они ушли в окружающие Куфштейн горы и там оставались всю ночь с больными и детьми, вернувшись в лагерь только на следующий день, а некоторые так боялись русских палачей, что исчезли из лагеря насовсем, кто куда.
Часто случалось, что человек шел в парк подышать свежим воздухом и назад не возвращался, попав в руки советского НКВД (СМЕРШ[1513]).
Один русский инженер открыл в Инсбруке контору. В девять часов вечера в контору пришло трое замаскированных лиц с револьверами в руках и потребовали, чтобы хозяин следовал за ними. К счастью, жена одного служащего конторы не растерялась и позвонила французской полиции, последняя явилась и арестовала нападавших — все трое оказались советскими подданными.
Я сам был свидетелем, когда в[о] французском комиссариате советский представитель официально наводил справки о русском инженере, который случайно стоял тут же, рядом с нами. Французский офицер даже глазом не моргнул, ответив советскому представителю, что интересующее его лицо несколько дней тому назад уехало в другой сектор. Были и такие случаи, когда французские власти вызывали разыскиваемого Советами человека и предупреждали его о розыске, советуя немедленно переезжать в другой сектор; ему оказывали полное содействие и выдавали необходимые документы.
Другое дело были англичане и американцы. Всем известно предательство англичан, выдавших Советам весь лагерь Пеггец, в районе Лиенца. Там целиком была выдана 15-я казачья дивизия фон Паннвица[1514], силою около 20 000, и двадцать тысяч других беженцев. Их пригласили в здание театра, якобы для обсуждения вопроса о переселении за океан, а в действительности, вместо Канады, все сорок тысяч человек отправили на Лубянку. В Москве были повешены: П. Краснов[1515], С. Краснов[1516], А. Шкуро[1517], Султан Келич Гирей[1518], Т. Доманов[1519] и Хельмут фон Паннвиц; офицеры — расстреляны, а казаки отправлены на тяжелые работы. Стариков, женщин и детей избивали резиновыми жгутами. Священника, служившего молебен на площади Пеггец, избили до полусмерти. Многие тут же были смертельно ранены и убиты. Многие утонули в реке, они хотели переправиться на другую сторону, но река была глубокой и быстрой… У австрийской деревни Дольсах на реке образовалась плотина из трупов.
По достоверным сведениям, все эти зверства и насилия производила Палестинская бригада. Из лагеря Пеггец было репатриировано тридцать пять тысяч человек.
Начальник 15-й казачьей кавалерийской дивизии[1520], немец фон Паннвиц, отказался от предложения союзного командования считаться немецким военнопленным и разделил участь казаков. Он вместе с ними был расстрелян 16 января 1947 года[1521].