В своих насильственных мерах и предательстве американцы не отставали от англичан и передали на верную смерть генерала Власова. Способ выдачи был таким же самым, как и в лагере Пеггец. Американцы пригласили Власова и начальника 1-й дивизии Русской освободительной армии Буняченко[1522] на совещание. Ничего не подозревавшие генералы отправились на совещание под прикрытием американских броневиков. Однако по дороге они встретили советский грузовик, сидевшие в котором офицеры узнали Власова, и, после короткого разговора, Власов и Буняченко были выданы красным. Американское командование не имело никакого юридического права на выдачу Власова и Буняченко, ибо последние были в немецкой форме «Вермахт», а потому должны были считаться немецкими военнопленными, а не русскими.
По сведениям советского генерала Голикова[1523], того самого, который командовал 23-й казачьей дивизией[1524], бывшего начальника репатриационного отдела, так было репатриировано около пяти миллионов человек, из которых почти половина была расстреляна или погибла от истощения и болезней.
Такие же трагические сцены избиения и самоубийств происходили в форте Дике, Нью-Джерси, в июне 1945 года, где американскими военными властями была произведена с особой жестокостью насильственная репатриация русских людей.
Шлиттерс сначала входил в американский сектор. Рядом со мной жила семья советских беженцев. Молодых людей звали Ванька и Мишка. Они приехали на запад в своей фурманке[1525] вместе с родителями. Когда французы неожиданно сменили американцев, распространился слух, что французы будут выдавать беженцев Советам, и эта семья быстро собралась и ночью переехала в американский сектор. Через две недели мы узнали, что вся семья была выдана Советам.
Наконец, дошла очередь и до Шлиттерса: французские власти сообщили нам о предстоящей регистрации и приказали представить все надлежащие документы. Одновременно началась беспощадная ловля так называемых одиночек, как мужчин, так и женщин.
Напуганные фактами и слухами о насильственной выдаче беженцев Советам, мы были настроены всегда тревожно и чего-то ждали. Наконец, наступил и наш черед.
До сего времени было много регистраций, но все они были шаблонного типа, и мы ездили в Швац самостоятельно, без сопровождения полиции, а в этот раз ко мне пришел полицейский и принес особо строгий приказ мне и Тане явиться на регистрацию в советскую комиссию, причем заявил, что он поедет с нами. Меня это удивило. Я спросил полицейского:
— Что это, арест?
— Нет, это только форма, — ответил он.
Приехав в Швац, я увидел советскую комиссию, состоявшую из трех членов: подполковника, капитана и казачьего офицера в чине сотника.
Допрашивали подробно, выпытывая всю подноготную. Русская пословица говорит: «У страха глаза велики», — и мне показалось, что полицейский следит за нами. Чтобы в этом удостовериться, я нарочно вышел на улицу и пошел в сторону. Вслед за мной вышел и полицейский. Может быть, это было случайно, но вполне достаточно, чтобы взвинтить и без того расшатанные мои нервы. Воспользовавшись тем, что полицейский заговорил с французским капитаном, я и Таня вышли из помещения и побежали на большую дорогу, где увидели французский грузовик, шедший по дороге на Шлиттерс (мы оба хорошо говорим по-французски), французы взяли нас с собой. Приехав домой, мы наскоро запаковали ценные вещи и убежали в лес. Шли с трудом, по пояс в снегу. Было очень холодно. В лесу набрели на небольшой сарайчик, при помощи бывшей в нем лестницы спрятались на сеновале, и лестницу подняли наверх. Там спали, вернее, провели ночь. Стоял мороз, и мы очень мерзли. Просидев в сарае два дня, мы не выдержали холода и голода и решили вернуться на квартиру, где, к нашему удивлению, узнали, что о нас никто не спрашивал. Это нас ободрило, мы решили остаться, затопили печку, хорошо поужинали и беззаботно улеглись спать. В девять часов утра в дверь постучали. У меня забилось сердце: «Кто бы это мог быть, — думал я, — только бы не полиция…» Со страхом я открыл дверь и остолбенел: передо мною стоял полицейский, да еще не один.
— Почему вы уехали без разрешения? Советская комиссия вас обязательно хочет видеть и теперь специально для вас должна приезжать вновь, — сказал полицейский. — Завтра в девять утра мы поедем в Швац, я вас буду сопровождать…
Я был в ужасе, ходил, как маниак, не знал, на что решиться. В конце концов, мы отважились поехать: от судьбы не уйдешь!
В Шваце советский полковник спросил меня:
— Что же вы, гражданин, не хотите с нами разговаривать?
Я извинился, сказал, что внезапно заболел и вынужден был уехать.
— Ну, хорошо. Садитесь и рассказывайте подробно, кем вы были в царской России и чем занимались?
— Я был маленьким человеком, — ответил я, — всего только провинциальным музыкантом, жил в Варшаве и перед войной играл в небольшом ресторане «Камин». Там я, не успев выехать, был захвачен немцами.