С июля 1932 по февраль 1935 г. в Югославии под псевдонимом Владимир Сергеевич Правдин работал советский разведчик, сотрудник ИНО ОГПУ Роллан Аббиа (1904–1970)[679]. Судя по всему, этот человек в те годы завербовал Махина, ставшего внештатным сотрудником советской политической разведки. Мотивы вербовки нам неизвестны. У Махина было одно чувствительное место для вербовки — семья, оставшаяся в СССР. Вряд ли речь шла о прямых угрозах безопасности его близких, но мотивом вербовки могла стать возможность поддерживать контакты с семьей, встретиться с родными или даже вывезти их из СССР. Среди других вероятных причин — общность борьбы с правыми кругами эмиграции, патриотические идеи, материальная или иная поддержка. После отъезда из Югославии Аббиа участвовал в попытках покушений на Л.Д. Троцкого в 1935 и 1937 гг., в поставках вооружения республиканской Испании, в убийстве перебежчика И.С. Рейсса (Порецкого) в 1937 г., за что был награжден орденом Красного Знамени и, будучи иностранцем, получил советское гражданство. Вполне возможно, что со второй половины 1930-х гг. кураторами Махина оказались другие люди, но связывались с ним от имени «Правдина». В 1941–1946 гг. «Правдин» находился в США. Впоследствии от его же имени Москва вышла на Махина уже во время Второй мировой войны. Документы об этой ипостаси Махина до сих пор засекречены.
Интересное свидетельство о Махине сохранилось в переписке бывших русских дипломатов. В.Н. Штрандтман писал В.А. Маклакову 26 марта 1934 г. об итогах анкетирования сербской газетой «Политика» русских эмигрантов на предмет их политических взглядов. «За поддержку большевиков непосредственно никто не высказался, но за косвенную поддержку высказался представитель Земгора — бывш[ий] полковник Генштаба [фамилия неразборчива], если против напавшего на Советскую Россию государства выступит третье государство, то в рядах последнего можно сражаться с врагами большевиков, причем это положение подкреплено примером из Великой войны, когда тогдашние русские эмигранты сражались в рядах французских войск против врагов России. Эта точка зрения, несмотря на свою только кажущуюся логику, имела успех»[680]. Очевидно, речь шла о Махине.
Эмигрант В.А. Маевский, написавший книгу о русских беженцах в Югославии, считал, что Земгор преследовал политические цели, причем «во главе этой работы стоял с.-р. Ф.Е. Махин, который стремился создать мост между Югославией и Советами… Махин, бывший полковник Генерального штаба, вел дело широко и довольно открыто.
После признания СССР со стороны Югославии[681] деятельность его приняла такой характер, что можно было с уверенностью полагать, что Махин являлся экспозитурой большевиков. Он считал себя специалистом по военным вопросам и написал книгу о Красной армии, которая по-русски не была напечатана; в сербских газетах поместил ряд статей, в которых доказывал силу и мощь Красной армии. И в этом он был совершенно прав: оказался более осведомленным большинства военных авторитетов в эмиграции»[682].
По данным картотеки членов масонских лож Югославии 1919-1940 гг., составленной в 1941–1942 гг., Махин пытался вступить в престижную ложу «Шумадия», но получил отказ как участник левого движения[683]. После этого Махин попытался вступить в другие ложи, но с этим тоже оказалось непросто. 8 мая 1929 г. Махин был зарегистрирован к принятию в масонскую ложу «Слога, рад и постоянство» («Дружба, труд и постоянство»)[684], в которой состояли и другие эмигранты, но получил отказ. Тогда он пошел иным путем и в 1933 г. вступил в Ротари-клуб в Земуне[685], считавшийся чем-то вроде вербовочной подготовительной организации перед вступлением в масонскую ложу. По-видимому, все эти действия объясняются желанием установить неформальные контакты с местной элитой. И действительно, контакты Земгора с властями по масонской линии привлекали внимание[686]. Попытки вступления в масонские организации характеризуют Махина как левоцентриста по взглядам, а неоднократность таких попыток позволяет считать его человеком крайне амбициозным и целеутремленным.
В 1920-1930-х гг. Махин часто ездил в Прагу и Париж, что было связано с его политической деятельностью, с необходимостью взаимодействовать как с пражским Земгором, так и с товарищами по борьбе в Париже. Во французской столице облик Махина произвел неизгладимое впечатление на художника-эмигранта А.Л. Билиса, написавшего портрет офицера. Этот рисунок до сих пор передает облик Махина лучше немногочисленных фотографий. Билис рассказывал: «Я как взглянул на полковника… так даже сердце взрогнуло: вот, думаю, Россия»[687].