Несмотря на эсеровские убеждения, Махин оставался верующим человеком. Как вспоминал писатель А.М. Ремизов, «Махин — старовер, сохранивший все черты и стать Аввакумовой России, и если надеть на Махина стрелецкую шапку, не надо и гримироваться, — живой памятник, Москва XVII века»[688]. По словам Ремизова, Махин «хорошо читал Библию на голос. Ему я продал за двести франков в 1937 году оригиналы писем для архива Земгора»[689]. К сожалению, у нас нет данных о том, какую церковь посещал Махин, будучи старообрядцем. Можно лишь предположить, что в этом отношении он также мог держаться обособленно от основной массы русских эмигрантов, как и в идейной сфере.
В 1930-е гг. Махин продолжал поддерживать переписку со своими пражскими друзьями-эсерами. Например, его донимал обширными посланиями 80-летний «дедушка русской революции» Е. Е. Лазарев. В этих письмах содержалось многословное обсуждение текущих бытовых реалий, цен, реалий дореволюционной жизни и всего, что занимало мысли пожилого эмигранта. Лазарев иронизировал над собой и окружающими. Например, о своей скорой смерти писал: «Я завещаю в будущих веках с разрешения Сталина перевезти мой прах на Родину, м[ожет] б[ыть], пригодится Грачевскому или другому колхозу на удобрение»[690]. Другой характерный отрывок: «С Новым годом! Целую всех вдрызг. Главным образом, ангелов в юбках. Не забудьте за меня подвергнуть этой операции художника и его супругу и распренамилейшую анархистку и большевичку. Пусть приглядывает за Сталиным. Земун. Земун, где ты? Увижу ли? Какие вы счастливцы. Как приехал от вас, солнца не видал. Днем с электричеством пишу. Примите от меня целый ворох любви и поцелуев»[691]. В другом письме от 11 мая 1935 г. Лазарев иронизировал по поводу собственного 80-летия, а также высказывал надежду на изменение политики И.В. Сталина: «Через год-другой, я надеюсь, Сталин образумится и изменит радикально не только внешнюю, но и внутреннюю политику… Я горячий сторонник теперь признания СССР де-юре, ибо при внешней политике вводится в Европу не советская власть, а сам русский народ»[692]. Такие взгляды старого авторитетного народника и эсера, несомненно, воздействовали и на Махина.
Поддерживал переписку Махин и с Е.Д. Кусковой в Праге. 13 апреля 1935 г. он сообщал ей о югославской жизни: «Здесь эмигрантам живется, вероятно, лучше, чем у Вас, но въехать сюда чрезвычайно трудно. В общем, происходит то же, что и у Вас. Те, кто здесь живет давно, нашли возможность устроиться, для тех же, кто собирается приехать вновь, работу будет найти чрезвычайно трудно.
В общем нужно сказать, что положение эмиграции становится день ото дня все тяжелее и тяжелее.
Очень жалко молодежь, которая остается совершенно выбитой из колеи, лишенная даже той радости, которая является правом у молодости, радости ощущения принадлежности к большому и великому народу. Своего народа она не знала, а от стариков, своих отцов, она слышала о своей стране очень много нехорошего. Неизвестно, кто более несчастен из нового поколения, те ли, кто перенес голод и другие лишения в родной земле, или те, кто сравнительно спокойно провел свое детство в первые годы эмиграции. Во всяком случае, перед живущими в России имеются какие-то надежды, а у эмигрантов их чрезвычайно мало. Очевидно, мы стоим перед большой проблемой вселить в эмигрантскую молодежь хотя бы маленькую долю надежды. Но как это сделать, сказать трудно»[693].
С 1934 по 1938 г. Махин являлся хранителем архива партии социалистов-революционеров, что свидетельствует об особом доверии к нему со стороны партийного руководства. Махин не присоединился к той части эмиграции, которая для борьбы с большевистским режимом готовилась поддержать любого внешнего врага СССР[694]. В 1932 г. он наряду с некоторыми другими эсеровскими деятелями подписал резолюцию по поводу японской оккупации Маньчжурии. Резолюция призывала в случае войны между Японией и СССР «быть со своим народом и препятствовать всеми способами попыткам захвата принадлежащих России территорий»[695].