А я сажусь за стол и впервые за долгое время ужинаю в одиночестве. Вкуса не чувствую. Все мысли там — на втором этаже, в детской. Пусть Ясмина побудет там ещё немного. А вечером вернётся туда, где ей положено быть — в нашу спальню.
— Хватит, Ясмина. Дочь спит.
Шепот мужа бьёт в спину, и я сжимаюсь, отчаянно надеясь, что мне это всё-таки мерещится. Но нет, Арсен подходит ближе и кладет руку на плечо. А меня так и передергивает: тепло его ладони ждёт до кости!
— Не трогай меня, — шиплю сквозь зубы, но кто бы меня слушал.
— Дочь разбудишь. Пойдем.
И мне приходится подчиниться. Потому что с Османова станется устроить разборки при Ляйсан. Ее чувства второстепенны, хотя по-своему он любит дочку.
Но, как и многие из мужчин, мечтал о сыне. О наследнике, которого сам же и убил.
Дверь за нами захлопывается, и я чудом успеваю отскочить в сторону, только бы отвоевать кусочек вожделенной свободы. Она слишком обманчива… Как хищник, Арсен дал мне всего лишь несколько шагов форы. Только чтобы жертва трепыхалась подольше.
— Идём в спальню, Ясмина, — тянет мягко.
— Я прекрасно высплюсь в гостиной.
— Идём, или я тебя туда отнесу.
От его тона кидает в холодный пот. Не шутит.
— И что, наручниками прикуешь? — смеюсь нервно. — Хотя да, ты можешь. Только это не заставит меня делать вид, что ничего не случилось.
— Ясмина…
— И тем более не заставит забыть!
Круто разворачиваюсь и бегу к лестнице, чтобы спуститься на первый этаж. Но около спальни Арсен меня настигает и впихивает внутрь.
— Ну ты и урод, — выплевываю, глядя в потемневшие глаза мужа.
А он только кривит губы.
— Тебе придется с этим смириться, любимая.
— Пошел ты!
И сбегаю в ванную комнату.
Слез больше нет. Только злость и боль, от которой хочется вывернуться наизнанку. А ещё страх. Бессмысленно гипнотизирую взглядом свое отражение и гадаю, насколько же сейчас хватит терпения мужа? Как быстро он заставит меня выйти из мнимого убежища и лечь к нему в постель.
Пять минут, десять? Но нет, ошиблась — Арсен «великодушно» даёт мне целых полчаса, прежде чем требовательно стучит в дверь.
— Ясмина, выходи.
Ещё раз плещу в лицо холодной водой. Осматриваю мраморную плитку, мозаику на стенах и огромную ванну, где так часто мы любили уединяться. Не могу сдержать гримасы отвращения, представляя, что после меня Османов находил время и на других тоже.
Плотнее запахиваю шелковый халат, хотя он никак не спасет от похоти мужа. Из ванной выхожу как на поле боя. Арсен уже без рубахи, сверкает великолепным торсом, а я вижу на нем следы чужих рук и губ.
Гадко! Иду к кровати, старательно игнорируя плотоядный взгляд Османова. Забираюсь под одеяло и отодвигаюсь на самый край. Матрас рядом прогибается.
— Я говорил, что тебе идёт эта пижамка, любимая? — бархатно рокочет над ухом.
Ещё семь дней назад я бы растаяла от этого тона, но теперь готова вырвать его поганый язык.
— Ты много чего говорил,
— Зря ты так.
Фыркаю. Быстро же в его голосе убавилось мягкости!
Не желая продолжать бессмысленный разговор, плотнее закутываюсь в одеяло. Когда-то я любила брать подушку мужа и, прижавшись к ней, ловить его запах. А сейчас отдала бы что угодно, только бы переночевать в детской. Или хотя бы гостиной.
Время тянется медленно. Мне не хочется спать, в глаза будто песка насыпали. Османов тоже бодрствует. Тихо лежит рядом и, какое счастье! — не пытается лапать. Но я не знаю, насколько хватит его терпения… Однажды с меня потребуют супружеский долг, и далеко не факт, что нежно.
К горлу подкатывает тошнота. Не могу об этом думать. Но и не думать тоже. Опять штормит. В темноте все чувства обострены и нервы как оголенный провод. За что со мной так? Разве я была плохой женой? Отказывала в чем-то? Не удовлетворяла в постели? Или просто надоела?
От раздирающей на части боли скреплю зубами. А за спиной слышится шорох:
— Ясмина… — тихо вздыхает Арсен. — Знаю, тебе сейчас больно…
Больно⁈ О, это
— … Я очень виноват перед тобой, — продолжает тихо. — Перед нашей семьей. Прости меня… Я готов сделать все, что захочешь.
Содрогаюсь, зажимая между зубов уголок подушки. Этот вкрадчивый и полный сожаления голос — он дороже любых украшений! Как бы я ни хотела, но нельзя перестать чувствовать за несколько дней. Можно злиться, тонуть в обиде и даже ненависти, но эта проклятая любовь… О-о-о, как же я хочу просто перестать ее чувствовать!
Арсен подвигается ближе. Обнимает меня, нежно трется щекой. Как хищник, напавший на след жертвы, он чувствует мое смятение. Неуверенность… И пробирающее до нутра желание поверить ему снова.
— Я тебя так люблю, Ясмина, — гладит по щеке. — Ты — самая прекрасная женщина на свете. Нежная, чувственная…. Моя единственная…
Щелк — и одно слово с треском рушит флер очарования. Дергаюсь в сторону и чуть не слетаю с кровати. Кое-как развернувшись, сталкиваюсь нос к носу с Османовым.
— Единственная? — шиплю, скидывая с себя его руку. — А та шваль кто? Запасная?